Истина

Горгій поднялъ об руки и потрясалъ въ воздух сжатыми кулаками. Его суровая, дикая фигура, полная ненависти, какъ-то совсмъ не подходила къ этой мирной классной комнат, освщенной лампой, гд никто никогда не слыхалъ такихъ жестокихъ и гнвныхъ рчей. Наступило молчаніе; слышенъ былъ только шумъ дождя, который хлесталъ въ окна.

— Мн кажется, что Богъ покинулъ и васъ, какъ и вашихъ начальниковъ, — замтилъ Маркъ не безъ нкоторой ироніи.

Братъ Горгій бросилъ взглядъ на свою жалкую одежду, на свои худыя руки и опустилъ голову.

— Да, Господъ покаралъ меня въ Своемъ справедливомъ гнв за мои личные грхи и за грхи другихъ. Я преклоняюсь передъ Его волей; Онъ наказуетъ меня къ моему благополучію. Но я никогда не прощу и не забуду того, что сдлали другіе, чтобы ухудшить мое положеніе! Они толкнули меня на путь лишеній, заставивъ покинуть Мальбуа, и если я теперь пришелъ сюда, то съ цлью вырвать у нихъ тотъ кусокъ хлба, который они мн должны обезпечить.

Онъ не хотлъ высказать все, что таилось на дн его души, но, по всему его виду загнаннаго, голоднаго звря, можно было судить о томъ, какъ ему жилось. Его перемщали съ мста на мсто, въ самые глухіе и бдные приходы, пока онъ не потерялъ терпнія и, скинувъ рясу, пошелъ бродить по большимъ дорогамъ. Гд-то онъ скитался, по какимъ странамъ, сколько испыталъ лишеній, какіе совершилъ проступки? Никто этого, конечно, не узнаетъ, но, смотря на его ожесточенное, худое лицо съ провалившимися глазами, можно было догадаться, что онъ извдалъ вс пороки и опустился на самое дно разврата. Вроятно, онъ сперва пользовался вспомоществованіемъ своихъ бывшихъ товарищей, которымъ нужно было купить его молчаніе. Онъ писалъ имъ угрожающія письма и получалъ небольшія суммы денегъ. Но, мало-по-малу, они перестали его поддерживать, и вс его вымогательства оставались безъ послдствій. Очевидно, было ршено, что посл столькихъ лтъ онъ уже не представлялъ изъ себя опаснаго человка, и онъ самъ понялъ, что его признанія теперь не имли значенія и только лишили бы его послдней надежды получать хотя небольшія суммы денегъ. И вотъ онъ явился въ Мальбуа и заходилъ то къ одному, то къ другому противнику Симона, добывая жалкіе гроши отъ этихъ людей, все еще боявшихся пересмотра розанскаго процесса. Онъ являлся для нихъ живымъ укоромъ ихъ совсти, которая стучалась въ дверь и угрожала справедливымъ возмездіемъ. Но было очевидно, что и эти послдніе источники мало-по-малу исчезали и отказывались питать его, иначе онъ бы не пришелъ сюда и не высказывалъ своего бшенства. Маркъ все это понялъ. Братъ Горгій только потому вынырнулъ изъ того мрака, въ которомъ пресмыкался, что истощилъ послднія средства и совершенно обнищалъ. Но зачмъ же онъ пришелъ сюда, въ эту ужасную погоду, въ темную дождливую ночь? Чего онъ могъ ожидать отъ Марка? Какую выгоду хотлъ извлечь изъ своихъ словъ, полныхъ презрнія, которыми онъ поносилъ прежнихъ единомышленниковъ?

— Вы живете въ Мальбуа? — спросилъ его Маркъ, любопытство котораго было задто за живое.

— Нтъ, нтъ… я живу не здсь… я живу… гд придется.

— Мн кажется, я васъ видлъ въ Мальбуа еще до нашей встрчи на площади Капуциновъ… Вы были не одни, а разговаривали съ однимъ изъ вашихъ учениковъ, Полидоромъ.

Слабая улыбка мелькнула на мрачномъ лиц Горгія.

— Полидоромъ? Да, да, я очень любилъ этого мальчика. Онъ — скромный и преданный и, подобно мн, пострадалъ отъ людской несправедливости. Его обвинили въ разныхъ преступленіяхъ и прогнали, не понявъ и не оцнивъ его по заслугамъ. Я былъ очень радъ встртить его; мы помогали другъ другу и взаимно утшались своими страданіями. Но Полидоръ молодъ, — онъ оставилъ меня; вотъ уже мсяцъ, какъ я его разыскиваю; онъ исчезъ. Жаль, жаль, — вс покинули меня въ моемъ несчасть.

У него вырвался невольный стонъ, и Маркъ вздрогнулъ, видя, сколько нжности таилось въ душ этого преступнаго человка, когда онъ заговорилъ о Полидор. Онъ не усплъ, однако, предаться размышленіямъ, потому что Горгій вдругъ приблизился къ нему и прошепталъ:

— Выслушайте меня, господинъ Фроманъ, — я изнемогаю, я пришелъ сюда, чтобы все вамъ сказать… Да, если вы согласитесь выслушать мою исповдь, я скажу вамъ всю правду. Вы — единственный человкъ, котораго я уважаю. По отношенію къ вамъ я не чувствую никакого стыда, потому что вы были честнымъ противникомъ. Примите мою исповдь и общайте одно, что вы все сохраните въ тайн и только тогда обнародуете мои признанія, когда я вамъ дамъ на то разршеніе…

Маркъ прервалъ его:

— Нтъ, я не желаю брать на себя такое обязательство. Я не вызывалъ васъ на откровенность: вы сами пришли сюда и говорите со иной по собственному желанію. Если вы дйствительно сообщите мн правду, я оставляю за собою полную свободу располагать ею по своему усмотрнію.

Горгій слегка заколебался, потомъ сказалъ:

— Хорошо, я доврюсь вашей совсти и все-таки открою вамъ правду.

Но онъ не сейчасъ приступилъ къ разсказу, и снова наступило молчаніе. А дождь все лилъ и хлесталъ въ окна, и втеръ стоналъ и вылъ по пустыннымъ улицамъ; въ комнат было тепло и тихо и свтъ лампы вспыхивалъ и мигалъ среди колеблющагося полумрака. Маркъ почувствовалъ непріятное стсненіе отъ присутствія этого человка и невольно оглянулся на дверь, за которою сидла Женевьева. Слышитъ ли она? И что ей предстоитъ услышать? Какую грязь выведетъ наружу признаніе этого преступника, и какъ ей непріятно будетъ напоминаніе ужаснаго прошлаго.

Посл непродолжительнаго молчанія братъ Горгій возвелъ руки къ небу и заговорилъ торжественнымъ голосомъ:

— Признаюсь вамъ, передъ лицомъ Бога, я входилъ въ комнату Зефирена въ тотъ вечеръ, когда было совершено преступленіе.

Хотя Маркъ относился очень скептически къ предполагаемымъ показаніямъ Горгія, увренный въ томъ, что ему придется услышать лишь какія-нибудь лживыя выдумки, онъ все же невольно вздрогнулъ и выпрямился, охваченный ужасомъ. Горгій успокоилъ его движеніемъ руки.

— Да, я входилъ или, врне, облокотился на подоконникъ со стороны улицы, около половины одиннадцатаго, до совершенія преступленія. Объ этомъ я и хочу вамъ разсказать, чтобы успокоить свою совсть… Въ тотъ вечеръ я предложилъ отвести Полидора къ его отцу посл окончанія службы въ часовн; ночь была темная, и ребенка боялись отпустить одного. Изъ часовни мы вышли въ десять минутъ одиннадцатаго; десять минутъ я шелъ съ Полидоромъ до хижины его отца, десять минутъ обратно, — и такъ время подходило къ половин одиннадцатаго… проходя мимо школы по пустынной площади, я удивился, увидвъ свтъ въ окн Зефирена, которое къ тому же было открыто настежь. Я подошелъ къ окну и заглянулъ въ комнату: ребенокъ стоялъ раздтымъ и прибиралъ картинки духовнаго содержанія, которыя были разбросаны по столу; я побранилъ его за то, что онъ не закрылъ окна, которое находилось въ уровень съ улицей, такъ что каждый прохожій могъ въ него вскочить; мальчикъ, смясь, объяснилъ мн, что ему жарко: ночь была очень душная, приближалась гроза, какъ вы, вроятно, помните… Я посовтовалъ ему поскоре лечь спать и уже хотлъ отойти отъ окна, какъ увидлъ на стол, между картинками, пропись изъ школы братьевъ, изъ моего класса, со штемпелемъ школы и моею подписью; я началъ его бранить за то, что онъ принесъ домой пропись, такъ какъ въ нашей школ запрещали уносить что-либо домой, книги или прописи. Зефиренъ покраснлъ и сталъ просить у меня прощенія, извиняясь тмъ, что онъ хотлъ окончить дома заданный урокъ каллиграфіи. Онъ упросилъ меня оставить у него пропись до слдующаго дня и общалъ принести ее на другое утро и отдать мн въ руки… Онъ закрылъ окно, а я ушелъ. Вотъ вся правда! Клянусь передъ Богомъ, такъ оно и было.

Маркъ усплъ совершенно овладть собою. Онъ смотрлъ на Горгія, не сводя глазъ, и ничмъ не выдалъ своихъ впечатлній.

— Вы уврены въ томъ, что онъ затворилъ за вами окно?

— Да, увренъ; я самъ слышалъ, какъ онъ закрылъ внутреннія ставни.

— Слдовательно, вы убждены въ томъ, что виновникъ преступленія — Симонъ, такъ какъ, кром него, никто не могъ войти въ домъ? Вы полагаете, что Симонъ посл преступленія снова открылъ окно, съ тою цлью, чтобы подозрніе пало на какого-нибудь случайнаго бродягу?

— Да, по моему мннію преступленіе совершилъ Симонъ. Впрочемъ, остается еще одно предположеніе: Зефиренъ самъ могъ открыть окно, задыхаясь отъ жары, посл того какъ я ушелъ.

Маркъ не выказалъ никакого волненія при этомъ предположеніи, которое давало поводъ къ новымъ догадкамъ. Онъ только пожалъ плечами, потому что понялъ сразу, что сообщенія брата Горгія не имютъ никакого существеннаго значенія, разъ онъ продолжалъ обвинять другого человка, выгораживая себя. Впрочемъ, среди этого сплетенія правды и лжи можно было хотя отчасти выяснить кое-какія подробности, и Маркъ ршилъ этимъ воспользоваться.

— Отчего же вы не сказали всю правду на суд? Этимъ вы могли предотвратить большое несчастье.

— Отчего я не сказалъ всю правду? Да потому, что я себя напрасно бы погубилъ. Я былъ слишкомъ убжденъ въ виновности Симона, и этимъ объясняется мое молчаніе… Кром того, повторяю вамъ, я видлъ пропись на стол.

— Теперь вы сознаетесь въ томъ, что эта пропись — изъ вашей школы, съ вашимъ штемпелемъ и подписью, — однако, было время, когда вы говорили совсмъ другое.

— Къ сожалнію, да, но этому виною отецъ Крабо и его сподвижники: они приказали мн разсказать цлую исторію, совершенно неправдоподобную, для того, чтобы поддержать показаніе этихъ дураковъ экспертовъ… Я готовъ былъ сейчасъ же объявить о подлинности штемпеля и прописи. Вдь это было такъ очевидно. Но мн приходилось поневол подчиниться ихъ требованіямъ и повторять то, что они мн приказали, подъ страхомъ попасть въ обвиняемые; они бы отъ меня отказались… Вы сами знаете, какъ они возмутились и какія обрушили на меня проклятія, когда я признался до пересмотра дла въ Розан, что пропись принадлежала школ братьевъ и носила мои иниціалы. Имъ хотлось, во что бы то ни стало, спасти отца Филибена, а также и себя отъ малйшаго подозрнія, — оттого они и до сихъ поръ не простили мн, что я пересталъ давать ложныя показанія.

Маркъ замтилъ, какъ бы размышляя вслухъ:

— Однако, появленіе прописи на стол Зефирена все-жъ-таки нсколько невроятно.

— Почему? Разв не случалось иногда, что дти уносили съ собою прописи? Вспомните Виктора Милома: онъ также принесъ домой пропись, и по этому факту вы начали догадываться о томъ, какъ было дло… Неужели вы все еще продолжаете подозрвать меня и воображаете, что я разгуливалъ по городу съ прописью въ карман?

Онъ проговорилъ эти слова съ такимъ злобнымъ нахальствомъ, причемъ ротъ его совершенно перекосился на бокъ, что Маркъ былъ невольно озадаченъ. При его полной увренности, что убійцей Зефирена былъ никто иной, какъ братъ Горгій, онъ всегда задумывался надъ тмъ, какимъ образомъ ему подвернулась подъ руку эта пропись. Было сомнительно, чтобы пропись находилась въ карман монаха; онъ самъ упорно отрицалъ эту возможность. Откуда же она взялась? Какимъ образомъ она очутилась смятой вмст съ номеромъ газеты «Маленькій Бомонецъ»? Еслибы Марку удалось проникнуть въ эту тайну, все объяснилось бы какъ нельзя лучше, и дло сразу становилось понятнымъ. Чтобы скрыть свою досаду, Маркъ попробовалъ озадачить Горгія неожиданнымъ вопросомъ: