Канун

Онъ слышалъ обращенные къ нему вопросы защитника. Упоминается фамилія Балтова. Министръ Балтовъ…

«Свидтель Зигзаговъ, вы были въ близкихъ отношеніяхъ съ господиномъ министромъ Балтовымъ, вы пользовались его довріемъ»…

— Что это такое? Зачмъ объ этомъ говорятъ? Разв это относится къ длу?

Онъ весь дрожалъ, онъ смутно чувствовалъ, что туча уже разразилась, и громъ грянулъ, но только онъ не слышалъ. Онъ какъ будто оглохъ и ослпъ.

Онъ, кажется, что-то отвчалъ на вопросы, но едва-ли впопадъ.

— Свидтель, вы свободны…

Ему предоставили уйти изъ зала и онъ вышелъ. Неврными шагами онъ шелъ по корридору суда. Шаги его по каменному поду гулко раздавались подъ высокими сводами.

Онъ явственно ощущалъ жажду встртить какое-нибудь знакомое лицо и попросить, чтобы ему объяснили. Его умъ какъ будто ослаблъ. Онъ самъ не могъ осилитъ того, что происходило.

И вотъ вдали онъ видитъ знакомое лицо. Одинъ изъ бывшихъ у него на вечерахъ. Человкъ, только случайно не попавшій вмст съ другими въ тюрьму. Онъ торопливо идетъ къ нему и останавливаетъ его.

— Слушайте, слушайте… Объясните мн…- нервнымъ надломленнымъ голосомъ говоритъ Максимъ Павловичъ.

Но тотъ отступаетъ отъ него на нсколько шаговъ.

— Отойдите, пожалуйста… Я не разговариваю со шпіонами… И онъ быстро уходитъ, а Зигзаговъ остается на мст, какъ будто приросшій къ полу.

Онъ старается сообразить: что это? почему? откуда? Какъ это могло случиться?

У него является внутреннее движеніе пойти обратно, вбжать въ залъ суда и громко на весь міръ крикнутъ:

«Это неправда, это клевета, ложь»!..

Не онъ не двигается съ мста.

Но вдругъ, точно молнія освтила его голову, и онъ раэомъ понялъ все.

Балтовъ, Балтовъ… Такъ вотъ она местъ этого холоднаго человка съ ледянымъ взоромъ. Вотъ почему онъ освободилъ его наканун суда. Ну, да, конечно, это все должно было навести на подозрнія. Онъ, значитъ, былъ подосланъ въ тюрьму, чтобы вывдывать…

Да нтъ, тутъ надо идти дальше: онъ предоставлялъ свою квартиру для вечеровъ, въ ней жили, строили планы, ршали… А Балтовъ въ это время уже былъ въ Петербург и онъ, Зигзаговъ, былъ дружески связанъ съ его домомъ. Вотъ откуда эта странные вопросы защитника, вотъ чмъ объяснятся презрительныя лица сидвшихъ на скамь подсудимыхъ.

Мысли эти, какъ потокъ лавы, ворвались въ его голову. Онъ схватился за виски и выбжалъ изъ корридора на лстницу, а потомъ, накинувъ на плечи пальто, на улицу.

Поднявъ воротникъ пальто и надвинувъ на лобъ шляпу, онъ быстрыми шагами пошелъ къ своей гостинниц. Онъ точно боялся, что кто нибудь изъ знакомыхъ встртится съ нимъ и, узнавши его, броситъ ему въ лицо презрительное слово.

Онъ пришелъ домой, слъ за столъ, схватилъ листъ бумаги и перо и началъ быстро и нервно писать.

Много часовъ онъ просидлъ надъ этимъ письмомъ, постоянно отрывался, задумывался, вскакивалъ и бросался ходитъ по комнат и опять садился за столъ. Письмо было не длинно, но каждое слово въ немъ било выковано изъ стали.

Онъ писалъ:

«Это письмо сегодня будетъ опущено въ ящикъ. Оно будетъ въ дорог два дня и на третій день утромъ за вашимъ кофе вы будете читать его. Я буду жить эти два дня и еще одну ночь. И въ тотъ моментъ, когда вы будете читать это письмо, здсь, въ этой комнат, гд я пишу его, раздастся выстрлъ, но на этотъ разъ рука моя не дрогнетъ и пуля дойдетъ до того мста, куда я ее пошлю. На этотъ разъ я умру.

Вы должны знать, почему я умру, или даже умеръ уже въ ту минуту, когда вы читаете это письмо.

Господинъ Балтовъ отомстилъ мн такъ, какъ умютъ мститъ только министры. Да, министерская месть!

Я объявилъ его шарлатаномъ — на весь міръ объявилъ его шарлатаномъ, и теперь вс уже знаютъ, что онъ шарлатанъ, фокусникъ, престидижитаторъ высшей школы, и за это я отдаю мою жизнь. Плата хорошая, да и товаръ не дурной. Они стоятъ другъ друга.

Знайте же, какъ это было. Меня послали въ родной городъ, чтобы здсь разыграть на моей жизни тонко и подло задуманный планъ.

Меня арестовали, посадили въ тюрьму. Но наканун суда мн дали свободу, и привлекли къ процессу въ качеств свидтеля.

Вы понимаете? Нтъ? Я тоже не понималъ, а теперь понялъ, посл того, какъ мн бросили въ лицо слово: шпіонъ! шпіонъ господина Балтова.

Я свидтель на суд. Но смыслу дла я долженъ быть судимъ и наказанъ, но я — только свидтель, свидтель господина Балтова.

Я слышу презрительный шопотъ, ко мн поворачиваются спинами, отъ меня отскакиваютъ, мн не подаютъ руки.

Да вдь это же ясно: я, никто другой, какъ я былъ главной пружиной въ этомъ дл. Я предоставлялъ свою квартиру для того, чтобы слдить, доносить, я выдалъ всхъ и, ради правдоподобія, просидлъ нсколько недль въ тюрьм.

Вы понимаете, въ чьей голов могъ родиться такой геніально предательскій планъ? Въ одной голов во всей Россіи: въ голов господина министра, Балтова. Да, безъ сомннія, мои прежніе друзья показали всю свою ограниченность, узкость и тупость, но господа Балтовы на эти качества и расчитываютъ, вся ихъ карьера на нихъ основана. Расчетъ вполн оправдался.

Но, клянусь вамъ, я умираю не потому, что мн стыдно встрчаться съ этими людьми, — мн легко было бы доказать ихъ ошибку; но мн противно жить среди людей, настолько ничтожныхъ, что на ихъ тупыхъ головахъ господа Балтовы могутъ играть, какую имъ угодно мелодію, и всякій смлый политическій пройдоха можетъ пользоваться ими и передвигать ихъ, какъ пшекъ. Скучно жить среди такихъ „братьевъ“…

Но всякій умирающій иметъ право высказать свое желаніе. Его могутъ исполнить, могутъ и презрть, ему уже будетъ это все равно, онъ ничего не почувствуетъ.

И вотъ мое завтное желаніе: не соединяйте вашей чистой, кристальной, прекрасной и горячей души съ душой господина Балтова, съ душой, которая подобна холодной грязной луж, гд медленно шевелятся зми.

Два дня и одну ночь я буду сидть въ стнахъ моей комнаты — одинъ. Никто ко мн не придетъ — одни изъ презрнія, другіе изъ трусости. Два дня и одну ночь я буду томиться жизнью, которую уже глубоко ненавижу. Буду длать это ради васъ, чтобы вы первая узнали о моей смерти. Прощайте, другъ. Максимъ Зигзаговъ».

Много разъ онъ перечитывалъ это письмо, зачеркивалъ въ немъ слова и фразы и замнялъ ихъ другими. Онъ работалъ надъ нимъ, какъ надъ любимымъ литературнымъ произведеніемъ.

Наконецъ, онъ переписалъ его въ послдній разъ, запечаталъ въ конвертъ, собственноручно наклеилъ марки и веллъ отнести на почту.

Посл этого уже никто не видлъ его въ город. Вс думали, что онъ исчезъ, и въ этомъ находили лучшее доказательство того что слухи о его роли въ процесс справедливы.

Но прошли два дня и одна ночь и городъ былъ пораженъ неожиданнымъ извстіемъ.