Канун

— Ну, нтъ. Эту честь и это удовольствіе я не уступилъ бы никому.

— А теперь вамъ плохо.

— Все равно, милая Наталья Валентиновна, когда нибудь было бы плохо, раньше или позже. Теперь по крайней мр по хорошему поводу. А что, вамъ извстна моя судьба?

— Нтъ, этого я никакъ не могла еще узнать.

— А мн извстна. Хотите, я вамъ разскажу? Меня пошлютъ на югъ, въ нашъ родной городъ, но не долго я тамъ буду свободно посщать т уголки, въ которыхъ мы съ нами часто сиживали — на бульвар, за городомъ на берегу моря, или у милыхъ нмцевъ — помните? Очень скоро ко мн придутъ и возьмутъ меня и посадятъ. А затмъ — 5-го января я явлюсь на скамью подсудимыхъ по извстному вамъ процессу.

— Какъ? Вы думаете, что васъ опять привлекутъ?

— Да какъ же иначе? Я былъ освобожденъ незаконно, благодаря лишь благосклонности господина министра. Теперь я лишилъ себя этой благосклонности и, само собою разумется, меня должны взять.

— Этого не будетъ, Максимъ Павловичъ. Я вамъ ручаюсь. Этого не будетъ.

— То-есть вы хотите настоятъ на этомъ передъ его высокопревосходительствомъ? А я васъ умоляю не настаивать. Простите мн, вы такъ добры ко мн, что этого я не долженъ бы говорить вамъ, но не могу не сказать: отъ Льва Александровича я больше никакой услуги не приму.

— Какъ вы можете не принятъ, если онъ самъ сдлаетъ ее?

— Не приму. Буду кричать, протестовать… Это была слабость съ моей стороны, что я согласился тогда выйти изъ тюрьмы. Я долженъ былъ испитъ чашу до дна, какъ испиваютъ ее другіе. Я, положимъ, радъ, потому что это дало мн возможность написать мою статью; впрочемъ, я не долженъ такъ говорить съ вами.

— Нтъ, нтъ, говорите все… Все это вдь относится не къ Льву Александровичу, а къ министру, а вы знаете, я съ министромъ почти незнакома.

— Блаженъ, кто можетъ отдлять человка отъ его дятельности… Но не будемъ спорить. Я просто буду восхищаться вашей добротой.

— Я должна передать вамъ слова Льва Александровича: что посл новаго года онъ сдлаетъ для васъ много хорошаго.

— Ради Бога, ради Бога… Пустъ онъ не длаетъ для меня ничего хорошаго! Я объ этомъ прошу. Нтъ, нтъ. Ни въ какомъ случа. Наибольшее добро, какое онъ можетъ для меня сдлать — это не длать для меня никакого добра.

— Но почему? Почему?

— Потому что это меня обременяетъ. Я не въ состояніи отвтить на это благодарностью, я не могу оправдать его добро. Я окажусь еще разъ неблагодарнымъ и это будетъ уже слишкомъ.

— Вы, значитъ, никогда не думаете сдлаться благоразумнымъ?

— Я возненавидлъ бы себя въ тотъ мигъ.

— За что?

— Благоразуміе противно моей натур.

— И это говорите вы, вы вчный искатель красоты?

— Да, да. Красоты… Разв то, что я сдлалъ, не красиво? Торжественно, на глазахъ у всей Россіи, приподнять забрало и открыть лицо, которое такъ тщательно скрывалось. Но это единственное, что я сдлалъ въ своей жизни красиваго.

— Ахъ, Боже мой… Но неужели же я не могу что-нибудь для васъ сдлать?

— Да вы ужъ сдлали. Вы пришли ко мн, не смотря ни на что. Что же еще можно сдлать больше? Пожелайте мн счастливаго пути. Вдь путь несомннно предлежитъ. А если вся эта исторія для меня кончится благополучно, то все же наше свиданіе послднее.

— Почему послднее? Почему?

— Да вдь вы чуть не на дняхъ превратитесь въ ея высокопревосходительство госпожу Балтову, тогда ужъ нельзя будетъ посщать въ тюрьм политическихъ…

— Но можно встрчаться съ ними на свобод?

— Нтъ, нтъ, голубушка. Я желаю вамъ всякаго счастья на министершиномъ посту, но скажемъ другъ другу прямо, что мы тогда уже не встртимся.

Послышался осторожный тихій стукъ въ дверь.

— Что это? — спросила Наталья Валентиновна.

— Это значитъ, что вамъ пора уходить. Прощайте, крпко, крпко пожимаю вашу руку!

— Скажите, Максимъ Павловичъ, неужели вы не допускаете, что можете со временемъ помириться съ Львомъ Александровичемъ?

— Я, можетъ быть, и смогу… Во мн слишкомъ много сидитъ пытливаго философа, чтобы я не нашелъ въ человк подходящихъ для себя сторонъ… Но онъ никогда со мной не примирится.

— Вы ошибаетесь.

— Нтъ, я не ошибаюсь. Для меня это поразительно ясно. Я задлъ его самое чувствительное мсто. Я не сказалъ этого слова въ своей стать и вамъ не скажу его, но каждый «проницательный читатель» себ его скажетъ.

— Какое слово?

— Нтъ, нтъ, оно васъ обидитъ. Я его не произнесу.

— Я должна знать его. Вы даже не представляете, до какой степени я должна знать его, и вы должны сказать. Если оно несправедливо, вы отвтите за него передъ моей душой. Скажите скажите…

— Вы этого требуете? Пусть. Я въ сущности назвалъ его шарлатаномъ.

— А… — Наталья Валентиновна слегка вскрикнула. — Это слово точно ножемъ рзнуло ее по сердцу.

— Нтъ, нтъ… Это несправедливо… Неужели вы такъ о немъ думаете?

— Простите, дорогая… — сказалъ Зигзаговъ и, схвативъ ея руки, крпко пожалъ ихъ. — Въ сущности, все это мы говоримъ, а разв можно знать, что будетъ съ нами? Вотъ мы враждуемъ, а можетъ статься, что черезъ годъ мы будемъ рядомъ болтаться на одной вислиц.

— Какія мысли!.. И вы съ такими мыслями отпускаете меня?

— Забудьте… Прощайте… Вотъ опять стучатъ. Это уже нетерпніе. Кланяйтесь Волод, пусть придетъ ко мн… Онъ еще у васъ живетъ?

— Да.

— Ну, онъ скоро передетъ.

— Онъ здсь внизу ждетъ меня.

— Почему же онъ не вошелъ?

— У него нтъ разршенія.

— Какія у насъ строгости: племянникъ министра не можетъ навстить друга. Идите, благодарю. — Онъ еще разъ пожалъ ея руку и отпустилъ ее.

XXV

Дня черезъ четыре посл этого свиданія Наталья Валентиновна получила письмо, на конверт котораго стоялъ штемпель: «почтовый вагонъ», на адрес она сразу узнала руку Зигзагова и торопливо распечатала письмо. Оно состояло изъ двухъ строкъ.

«ду въ родной городъ. Повидимому, свободенъ, но имю право жить только тамъ. Вспоминаю васъ и мучительно жалю, что никогда больше не увижу».

Почему-то посл прочтенія этой коротенькой записки, Наталь Валентиновн сдлалось больно и въ тоже время страшно. Какъ будто выполнялось начало предсказанія, сдланнаго самимъ Максимомъ Павловичемъ. Онъ говорилъ, что его водворятъ въ родномъ город. Если и дальнйшее оправдается, то это будетъ ужасно.

Максимъ Павловичъ дйствительно халъ на югъ. Его выпустили изъ заключенія и предоставили право жить въ родномъ город. Но онъ ни на минуту не сомнвался въ томъ, что это только ловушка. Онъ совершенно ясно представлялъ себ планъ, по которому дйствовалъ относительно его Балтовъ.