Каролина

Удивлённые возгласы звучали всё навязчивее. Наконец, лорд Фарлон не выдержал и приблизился ко мне.

– Что он творит? – раздался у моего уха очередной оглушительный шёпот. – Зачем он опять отказывается? Мы проделали этот путь, чтобы…

Дождь смыл чары с его идеальных усов, и теперь они нервно подёргивались. Это было ужасно смешно – смех, солёный и обжигающий, булькнул у меня в горле.

– Чтобы, – прошипела я, – чтобы, чтобы! Чтобы детям, которые родились за эти десять лет, по ночам не снились когти, вырывающие их сердца!

Лорд Фарлон затих. Ненадолго замолчал и Рован. Лэнсо, обернувшись, смотрел на меня, но я уставилась в пол.

– Что ж, – сказал Рован, – давай взвесим. Что ты предлагаешь взамен?

– Я дам вам корабли и предложу убраться с нашего полуострова.

Никто не подозревал, а я знала, и всё равно сердце забилось быстрее.

– Мы сами могли бы взять столько кораблей, сколько захотим, – заявил Рован.

– Вы не знаете морского дела и не одолеете даже четверть пути.

– А мы заберём корабли вместе с капитанами!

– Не получится. – Лэнсо пожал плечами, и его мокрый плащ свалился на пол. – Вас держит…

– Что?

– Страх.

– Ничто не может нас испугать! – рявкнул Рован.

А Лэнсо продолжал говорить медленно, тихо, спокойно.

– Священный страх перед нашими Богами и теми, кого они назвали среди людей. Ты ведь рассказал нам не всю историю, Рован. Да, твои предки прибыли сюда в поисках лучшей жизни, но очень скоро они пожалели об этом. Другие, чужие, внушающие страх… они мечтали вернуться домой…

– Мы не мечтаем!

– … однако уж слишком хорошо они управлялись с межами. Как же отпустить? Вы связаны с полуостровом словом Богов и силой чародеев. Вы не можете покинуть его, пока вам не позволят. Так ведь?

Об этом рассказала ему Кейлет, когда держала в плену. Хвасталась. Именно такую плату требовал с неё Рован, но Кейлет обернула его просьбу новым рычагом власти. Боги так задумали, или вестники сами себе внушили, только что-то тайное – не произнесённое, но зовущее – принуждало их слушать чародеев и следовать за ними.

Подвластен ли чарам тот, кто вестник лишь наполовину?

– Ты спрашивал, умеет ли говорить моя женщина, – закончил Лэнсо. Он сделал шаг назад и взял меня за руку. – Умеет. И она сумеет отпустить вас домой.

Но я не могу, говорила я Лэнсо. А он отвечал: главное, чтобы они поверили, что ты можешь.

Рован мог бы удивиться. Не поверить, разозлиться – продемонстрировать любую из эмоций, на которую был способен. Но он просто два раза хлопнул ладонями. Тут же распахнулись все двери: главные двустворчатые, боковые, тайная за сваленным щитом в углу. Стремительно и почти бесшумно зал наполнился вестниками; они будто следовали мысленному приказу, действовали слаженно и безошибочно. Двое заломили руки лорду Фарлону и оттащили его к стене. К другой, уже трое, уволокли Колтона. Шпаги срывали с них вместе с ножнами и поясами. Под тяжестью ударов Лэнсо рухнул на колени там, где стоял: перед Рованом, с руками за спиной и приставленным к горлу ножом.

Ко мне никто не приблизился.

– Чародейка, стало быть. – Рован примирительно поднял ладони, мол, не стоит волноваться. – Ещё одна.

– Век выдался трудным, – сказала я очень тихо, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Боги решили, что одной недостаточно.

Он словно не решался подойти ко мне, поэтому расхаживал из стороны в сторону. В страхе взглянуть на Лэнсо и кинуться к нему, я следила за перемещением огромных чёрных сапог.

– Мне придётся это проверить, – заявил Рован. О, сочувствовать он не умел, но азарт – как оружие против скуки – был ему знаком и понятен.

Лэнсо предвидел это. Он научил меня простому фокусу с огнём, известному некоторым нуррингорским узникам. Я мысленно повторяла все движения – в полумраке зала должно получиться, – однако Рован не желал смотреть фокусы.

– Межи… – он изобразил задумчивость. – Межи, говорят, боятся чародеев.

Лэнсо дёрнулся, по лезвию ножа у его шеи потекла тонкая струйка крови.

– Хорошо, – сказала я громко. – Только давай уже скорее, а после мы рассчитываем на горячий ужин.

Рован снова расхохотался. В первый раз я не заметила, а сейчас чувства обострились. Этот смех не был настоящим, от него кривился рот и появлялись морщины вокруг глаз, но душу он не трогал.

– Твоя женщина не уступает тебе в наглости.

– Не заставляй её, – прошипел Лэнсо.

Его грудь раздувалась, вены на висках и руках пульсировали. Боги, да ведь он сейчас вырвется. И тогда его убьют.

– Не волнуйся, Лэнсо, я уже встречалась с межами, – солгала я. Он не видел моих глаз, он не поймёт.

А Рован подал новый знак. Эхо хлопка звенело ещё несколько секунд, а потом стало тихо. Кто-то из вестников погасил все факелы кроме одного, самого дальнего. Темнота размыла силуэты, успокоила дыхание. Стало почти уютно.

Самая широкая дверь была за моей спиной, и я интуитивно повернулась к ней ровно в тот момент, когда по коридору, медленно приближаясь, загрохотали цепи. Я знала цепи, я помнила цепи. И – да, я встречалась с межем вот на таком же расстоянии, как от середины зала и до порога. А теперь… Чтобы протиснуть в дверной проём, его шею цепями притянули к полу, и волокли, не давая подняться.

Не поминай межа перед сном, говорят, а то учует. Конечно, учует, его ведь вели прямо ко мне. Я ощущала, как дрожат мои ресницы и поднимаются волосы на затылке. А больше ничего. Тело сковала липкая смесь страха и безысходности – как на пороге смерти, в одном единственном шаге, сделать который слишком просто.

Всего на миг я зажмурилась, а когда открыла, увидела перед собой коготь. Он скребнул воздух в полудюйме от моей щеки и застыл. Свет далёкого факела, чуть-чуть воспоминаний, немного воображения, рисовали для меня узловатые пальцы, кривые кости, раздробленные суставы и ошмётки кожи. Его словно пропустили через мясорубку, а потом собрали заново и заставили жить. Цепи ослабли. Меж поднялся во весь рост, вдвое превышающий самого рослого вестника, и по прерывистой ломаной линии наклонился ко мне. Заострённая пасть раскрылась перед моим лицом. Из чёрной глотки пахнуло кровью; кровь пятнами окрасила зубы. Закричать бы… Но закричал меж. Челюсти с силой клацнули – один клык обломался и покатился по каменным плитам. Невидящие глаза завращались в глазницах. Свет… свет даже одного факела причинял ему страдания. Пытаясь укрыться, меж отчаянно дёргался в цепях; казалось, его длинная шея из раздробленных, обтянутых лохмотьями мышц позвонков сейчас переломится, и голова отвалится вслед за клыком. И всё равно будет кричать.

Из чего Боги сделали тебя? Из темноты, голода и боли… из уродливых грехов и страха. Столько всего, но почему же Боги не дали тебе веки, чтобы закрыть глаза? Я протянула вперёд руки. Меж замер на миг, его разные рваные ноздри со свистом раздувались. Выше была голая кость переносицы, испещрённая грязными бороздами. Не касаясь, я провела над ней руками и накрыла ладонями глазные яблоки. Они были холодными и сухими. Меж наклонился ниже, его ветвистые как у оленя рога задели мои волосы. Крик захлебнулся в его глотке, а у меня в горле булькнул солёный вздох.