Каролина

Лэнсо зеркально повторил моё движение. Количество обуви, как известно, в любом костюме ограничено, так что с этой частью мы справились быстро. Я вытащила из волос нить жемчуга, Лэнсо запротестовал было, но всё же кивнул и снял декоративную шёлковую портупею.

– Как бы утро раньше не наступило, – протянул он, глянув на окно.

Что у платья, что у дублета рукава были съёмными. Мы помогли друг другу справиться со шнуровкой, и как же вытянулось лицо Лэнсо, когда он обнаружил под моими дополнительные кружевные подрукавники.

– Это относится к рукавам, – заявил он.

– Вот и нет.

– Ну как знаешь. – С победной ухмылкой Лэнсо снял с шеи медальон на толстой цепи.

Ха! У меня тоже были бусы.

Дублет отправился на пол. Сверху на него прилетел корсаж и – ладно уж! – накладные пластины с китовым усом. Оставшись босым, в штанах и выпущенной из пояса рубашке, Лэнсо и не вспомнил, наверное, что женщины носят чулки на подвязках.

– Налей мне вина, пожалуйста, – попросила я.

Шнуровка корсажа отняла много сил, в горле пересохло. Лэнсо выдохнул – как будто с облегчением – и наполнил два кубка, но сам пить не стал.

– Хочу иметь ясную голову, – сказал он тихо.

Лукавость из его улыбки куда-то подевалась, осталась только нежность. Хотелось не пить, а целовать его, но вдруг Лэнсо расценит это как поражение? Ну уж нет. Я сделала маленький глоток, отдала кубок – наши пальцы соприкоснулись, отчего мы оба вздрогнули, но оба не подали виду – и сняла верхнюю атласную юбку.

Лэнсо вытащил ремень.

Я избавилась от части нижних юбок, накрахмаленных и очень пышных. Жаль, они все крепились к одному поясу.

Лэнсо ничего не оставалось, как стянуть рубашку.

О Боги… Я опустила взгляд, но вид его груди и живота успел отпечататься в памяти. Славно, что он затушил почти все свечи, иначе…

– Каролина?

Ах да, моя очередь. Что там осталось? Последняя шёлковая юбка, нижняя сорочка и чулки. Последние я сочла самыми безопасными. Снимать их стоя было неудобно, да и колени подкашивались. Всего от глотка вина, надо же… Не поднимая головы, я отошла к самому до сих пор обделённому вниманием предмету мебели – к кровати – и присела на краешек. От чистого постельного белья пахло мылом и какой-то дурманящей свежестью.

Не двигаясь, Лэнсо терпеливо ждал. Я представила, что одна в комнате, и отважно подняла юбку до самых колен. Ленточки не сразу сдались непослушным пальцам; я забылась и зачем-то сняла обе, но не вязать же обратно. Предательские чулки сползли до щиколоток. Ну вот. Я подняла голову и осторожно посмотрела на Лэнсо. Лэнсо смотрел на мои голые колени.

Ох, ведь мужчины носят что-нибудь под штанами? А под праздничными? А вдруг… Хвала Богам, панталоны. Белоснежные на смуглой коже, единственный оставшийся лоскут ткани, сшитый по бокам и… впрочем, я не рассматривала. Я стянула чулки и переступила босыми ногами на ковёр.

– А знаешь, – затараторила я, – подрукавники и в самом деле являются частью рукавов. Выходит, снова моя очередь! Ты погоди пока.

Я уже сражалась с последним поясом.

– Узел тугой, но я вот-вот…

Лэнсо двинулся ко мне. Я не смотрела – слышала шаги. А потом его ноги остановились рядом с моими. Он присел, и наши лица оказались на одном уровне.

– Я проспорил, – сообщил Лэнсо хриплым шёпотом.

Говорил о шутливом, но больше не улыбался. Тени в глазах, напряжение в уголках губ, трепет на кончиках ресниц…

– Это нечестный спор. – Я тоже шептала. – Сам посуди, ну зачем тебе подвязки?

– Незачем, – он всё же попытался улыбнуться. – Но раз на мне почти не осталось одежды, можно я помогу с твоей?

– Да, я согласна. – Ответ прозвучал стремительно, я и сообразить не успела.

Лэнсо кивнул. Его пальцам, хоть они дрожали немного, узел сдался за считанные секунды.

– Только, – он вдруг замер, – мы ведь не условились о награде.

– За спор? Ах, Лэнсо…

– А если я просто пообещаю любить тебя вечно?

Я выдохнула с тихим свистом, пошевелив волосы у его виска.

– Да. – Нашла его руки и приложила к своей груди. Сердце ответило раньше. – Я согласна.

???·

В узком пустом переулке, где-то между гончарной лавкой и прядильней, я первая потянулась к его губам. И вовсе не чужой, не странный и не забытый. Естественный, как дыхание, словно бы и не прерывавшийся на десять лет поцелуй. Всё, что было с нами, и всё, что не смогло случиться – мы расстелили поверх прошлого чистый холст и рисовали на нём настоящее.

Дверь у меня за спиной поддалась. Не размыкая объятий, мы перебрались через порог. Скрипнула старая деревянная половица. Что это за место? Неважно, пока здесь пусто и темно.

Маски полетели на пол. Сумки, плащи, камзол… Благословите Боги незатейливые платья с хилой шнуровкой! Несколько мгновений, и его дыхание обожгло мою грудь.

– Мы с ума сошли… – Я стянула с Лэнсо рубашку. – Нам бежать надо.

Он невнятно пробормотал что-то про ожидание. Горячий, возбуждённый, мой. Мой Лэнсо.

Мы опустились на ворох нашей верхней одежды. Годы бесконечной разлуки, долгая ночь, пронизанная воспоминаниями, неловкостью, отчуждением как будто непреодолимым – и казалось бы, зачем торопиться?

Я расстегнула его ремень, сама рванула вверх подол платья. С глухим стоном Лэнсо прервал поцелуй. Его плечи дёрнулись под моими ладонями в болезненной судороге, когда он вошёл в меня.

– Прости, Каролина, – шёпот взывал последней молитвой. – Прости, я… я не смогу долго.

Мой вздох утонул в тихом всхлипе.

– Это ничего, ничего. Лэнсо, это… – Я целовала его лицо – наугад, куда удавалось дотянуться. Покрытый испариной лоб, стиснутые челюсти, дрожащие веки. – Это ничего.

Я крепче обхватила ногами его бёдра. Несколько порывистых движений между вдохом и выдохом, и он обмяк.

Это ничего, ты только никогда больше не исчезай.

Мы не шевелились. Лэнсо лежал на мне, во мне. И не было в мире дела важнее, чем гладить его волосы. И не осталось в мире воздуха кроме того, которым мы дышали вместе. Он больше не раздирал лёгкие, я почти привыкла, что не тону. Если бы вдруг Боги вспомнили о нас прямо сейчас, хотя бы о нас двоих, я попросила бы у них ещё немного ночи. Но в окна уже стучался серый рассвет. В рассеянном сумраке сперва проявлялось то, что рядом: мерно вздымающаяся спина Лэнсо, его рука на моей груди. Платье сбилось вокруг талии, под поясницей безжалостно смятый плащ – приличный вид ему уже не светит. Моё обтянутое чулком согнутое колено и голая кожа там, где соединялись наши тела. А чуть поодаль – рулоны ткани и выстроенные в ряд прядильные колёса.