Кукомоя

Савелий сказал мне, что я сама виновата, и, если бы держала язык за зубами, то не лишилась бы его. Каждый день он приходил, привязывал меня к лавке и читал надо мною молитвы, как над покойником. Я потеряла счет времени и не знаю, сколько продлился мой плен, но однажды он закончился – мне чудом удалось бежать. Вероятно, чудо произошло потому, что Савелий потерял бдительность. Наверное, он был уверен, что я уже никуда от него не денусь, и, когда связывал меня, затягивал узлы не слишком туго, а, читая молитвы, погружался в некий транс. Иногда он садился на край лавки и бубнил, прикрыв глаза, а потом замолкал, и мне казалось, что его сморил сон. В один из таких моментов мне удалось освободиться от веревок. Бросившись бежать, я понимала, что он, скорее всего, убьет меня, если догонит, но терять мне было нечего. Савелий спохватился слишком поздно: я успела выскочить из погреба и подняться по лестнице, когда до моего слуха донеслись его далекие проклятия. Через пару мгновений я уже была за пределами церкви и скрылась в лесу. Спрятавшись под елью, я сидела не шевелясь, и он не смог меня найти, хотя бегал неподалеку, чертыхаясь и рыча от ярости.

Было очень холодно, кое-где лежал талый снег, и повсюду желтели апрельские первоцветы. Если учесть, что в плен я попала в сентябре, а теперь, судя по цветам, была поздняя весна, то выходило, что с тех пор прошло примерно полгода, но может, и полтора, а то и два с половиной: в моей темнице не было рассветов и закатов, все это время там тянулась бесконечная ночь. Я просидела под елью до темноты и вся окоченела, а когда наконец решилась выбраться из укрытия, то не почувствовала ног. Я испугалась, что отморозила их и не смогу идти, но мне повезло, кровообращение восстановилось, и к утру я доковыляла до своего поселка. Какое же это было счастье – увидеть знакомые улицы и дома! Я разрыдалась от радости, думая, что все мои мытарства позади, но это были лишь иллюзии, которые вскоре испарились.

Дом моих родителей оказался пуст, а окна в нем – заколочены. Я отправилась к дому жениха и долго стучала в калитку, но мне никто не открыл, а из дома напротив выглянула соседка и, едва завидев меня, тотчас исчезла. Я окликнула ее, потом постучалась в ее дом, но она так и не вышла, а ее силуэт темнел за окном. Тогда я отправилась к одной из своих подруг, но она не узнала меня – вероятно, мое лицо, грязное и еще горевшее от ударов кнута, сильно изменилось, а я, не имея языка, не могла назвать свое имя, лишь мычала и размахивала руками в надежде объясниться жестами, которые, конечно же, трудно было понять. Впрочем, подруга и не пыталась, а когда я взяла палку, чтобы написать пару слов на земле, она испуганно закричала и убежала в дом. Все мои попытки пообщаться с жителями поселка заканчивались одинаково: люди меня не понимали, пугались и спешили отойти подальше. Если я проявляла настойчивость – догоняла их или преграждала им путь – в меня швыряли камни, как в злобную назойливую псину. Какая-то сердобольная старушка дала мне булку хлеба и горсть монет, приняв за попрошайку, но остальные гнали меня, крича, чтобы я проваливала туда, откуда пришла. Все закончилось тем, что собралась толпа жителей, и меня прогнали из поселка, обзывая ведьмой, а кто-то назвал кукомоей – более обидного слова я не слышала. Деваться мне было некуда, и я пошла в лес – умирать.

Бесцельно блуждая там, я добрела до Совиной горы и наткнулась на охотничью заимку – несколько деревянных домиков, служивших пристанищем для охотников в сезон. Домики пустовали, но в них нашлась еда – крупа и консервы, а еще там были железные печурки, которые греют только, пока их топишь, в обычных жилых домах такие не устанавливают, но выбирать мне не приходилось, к тому же там имелся большой запас дров.

Моя смерть откладывалась, я осталась жить на заимке. В избушках было полно лесного сора, паутины и дохлых насекомых. Навязав березовых веников, я принялась приводить в порядок свое новое жилище. Во время уборки мне на глаза то и дело попадались церковные вещицы – то образок, то лампада, то кадильница. После пребывания в плену все религиозное вызывало у меня отвращение, и я выбрасывала такие находки, удивляясь набожности охотников, которые бывали на этой заимке. Вещиц было слишком много, и это казалось мне странным, а вскоре я обнаружила такую находку, которая все объяснила: оказалось, что вся охотничья заимка когда-то была монашеским скитом, точнее, верхней его частью, а нижняя, куда более масштабная, скрывалась под землей и уходила под Совиную гору. Выметая сор из избы, я запнулась за угол выпиравшей из пола доски и увидела, что доска является частью люка, вырезанного в полу. Ручка в виде кольца была утоплена в древесину и полностью засыпана сором, поэтому я и не заметила люк раньше. Под люком оказался подземный ход. Я до ужаса боялась лезть туда, и прошло какое-то время, неделя или больше, прежде чем я все-таки решилась. Подземный ход привел меня в церковный город: я обомлела, увидев множество величественных залов с фресками на стенах и сводчатых потолках. Всюду стояли напольные подставки, полные недогоревших свечей, на настенных крючках висели свечные фонари, и я зажигала их от своей керосинки, которую принесла с собой. Мне не хватило целого дня, чтобы все осмотреть – до того велико было это подземелье, и я стала часто приходить туда. Опасаясь заблудиться в лабиринтах залов и коридоров, я оставляла метки, но вскоре освоилась и могла путешествовать свободно. Я обследовала каждый закуток и нашла почти все, что требовалось для жизни – теплые одеяла и подушки, огромный запас восковых свечей, посуду, закрома с овсом и ячменем, несколько бочек с вином и медом, и даже источник с пресной водой. А главное – в подземелье было безопасно. Прежние хозяева скита – монахи, куда-то сгинули, и, судя по всему, уже давно, а следов пребывания посторонних людей, после которых мог остаться характерный мусор или признаки разграбления, я нигде не заметила. Скит был явно заброшен, и мне захотелось поселиться там, ведь на охотничьей заимке я всегда держала ухо востро, ожидая, что в любой момент туда может забрести хищный зверь или лихой человек. Так я сделалась единственной жительницей просторной и укромной обители. Поначалу на меня давили лики святых, угрюмо смотревших со стен, но постепенно я перестала их замечать. К отсутствию дневного света мне было не привыкать, к тому же иногда я поднималась наверх и проводила время в лесу – купалась в ручье, собирала ягоды, грибы и душистые травы, наслаждалась пением птиц, а иногда тоже пела, пытаясь им подражать. Все было прекрасно, разве что порой из-за одиночества на меня накатывала невозможная тоска, не хватало близкого человека рядом, да и как любой женщине, мне хотелось иметь семью и детей.

Однажды на охотничьей заимке остановился Охотник (пишу с заглавной буквы, потому что имя его мне неизвестно, но это был не просто какой-то охотник, а человек, который сыграл важную роль в моей жизни). Какое-то время я украдкой наблюдала за ним, когда он выходил из дома, чтобы нарубить дров или принести воды из ручья, и в конце концов он мне приглянулся. У него были умные добрые глаза, крепкое телосложение и красивый голос – иногда он напевал что-то себе под нос. Следуя за ним под прикрытием кустов и деревьев, я иногда подпевала ему по-птичьи. Поначалу он не обращал внимания, а потом я заметила, что он прислушивается. Как-то раз я вышла к нему. К тому моменту следы от кнута, которым хлестал меня Савелий, сошли с моего лица, а частые купания в ручье смыли с меня всю грязь, въевшуюся в кожу за время плена. Я вновь была красавицей и надеялась понравиться Охотнику, однако он повел себя настороженно, – вероятно, заподозрил во мне нечистую силу и начал спрашивать, кто я такая и откуда. Не получив ответа, он поспешил вернуться в дом, да только ему было невдомек, что запертая дверь не могла меня остановить, ведь в каждом из домов на охотничьей заимке имелся люк в полу, соединявшийся с подземельем подземным ходом. В подземелье было множество выходов наружу – я выяснила это, когда нашла карты подземелья в ризнице с церковными книгами.

В ту же ночь я пришла к Охотнику, и он меня не прогнал, а наутро стал задавать вопросы. Я показала ему то, что осталось от моего языка, и это зрелище привело его в ужас. Он жалел меня, как ребенка, гладил по голове, обещал, что всегда будет рядом со мной и позаботится о том, чтобы больше никто не причинил мне зла. Мы прожили с ним в охотничьем домике все лето, а как только первые заморозки позолотили листву на березах, он неожиданно объявил мне, что должен уйти – якобы повидать родню. Он обещал вернуться, но глаза его бегали, а голос звучал неуверенно. Я чувствовала, что он не собирается возвращаться, и не хотела отпускать; я умоляла его, стоя на коленях, но много ли можно сказать, не имея языка? Он меня не понимал! Я пыталась достучаться до его сердца, но оно оставалось глухим и бесчувственным. Отчаяние толкнуло меня на ужасный поступок, о последствиях которого я в тот момент не думала, желая заставить Охотника почувствовать себя в моей шкуре. В тот вечер я заварила ему чай с сон-травой, и пока он спал крепким сном, отрезала ему язык. Пробудившись, Охотник превратился в лютого зверя, разнес всю избу, пытаясь найти меня, а я спряталась под люком в полу и ждала, когда он перебесится. Потом он ушел. Мне казалось, что, лишившись языка, он не сможет жить прежней жизнью среди людей и вернется ко мне, но его все не было. Я ушла в свое подземелье и время от времени поднималась наверх, чтобы проверить, нет ли в доме Охотника. Вскоре появились признаки того, что у меня будет ребенок, и это повергло меня в еще большее отчаяние. С каждым днем во мне копилась злоба на Охотника и на всех людей, в особенности, на мужчин. Ребенок появился на свет весной. Это был мальчик, точная копия Охотника. Его противный крик затих под подушкой, которую я прижала к нему и держала так до тех пор, пока ребенок не стал твердым и холодным, как кукла.

Я отнесла его в усыпальницу и рыдала там до полного изнеможения, а когда затихла, мне показалось, что рядом кто-то есть. Странное существо с птичьим телом и женской головой стояло у стены; огромные блестящие глаза печально смотрели на меня. Существо заговорило со мной на птичьем языке, но я каким-то образом все понимала. Может быть, это была колдунья, способная оборачиваться птицей, а может, ангел, спустившийся с небес на звуки моих рыданий, и тогда меня ожидала кара за совершенное мной злодеяние.

Женщина-птица поинтересовалась причиной моих слез, и я подумала, что она не ангел, ведь ангелы и так все знают. Открыв было рот, чтобы показать ей свое увечье, я неожиданно заговорила на птичьем языке и поведала ей все без утайки – и о своих бедах, и о грехах. Слушая меня, женщина-птица заплакала, и ее слезы, падая на пол, превращались в льдинки. Потом она обняла меня своими большими мягкими крыльями, и мое тело стало легким как перышко, словно у меня гора с плеч упала. Ее мелодичный голос проник в мое сознание, вытесняя тоску и тяжелые думы. Женщина-птица пела о том, что горевать вместе с кем-то всегда легче, и если у кого-то случится такое же горе, как у меня, мое собственное горе вдвое уменьшится. Тогда я не поняла, к чему она клонит, но запомнила ее слова. Напоследок мистическая незнакомка сказала мне, что поделилась со мной особым даром, который назвала даром любящего сердца, и добавила, что я тоже смогу им делиться, если пожелаю. С помощью этого дара можно было очаровать любого приглянувшегося мужчину и общаться с ним мысленно, на каком бы языке он ни говорил. Когда я спросила, чем отплатить ей за такой чудесный дар, женщина-птица пожелала мне счастья и растаяла в воздухе: ее крылья, обнимавшие меня, исчезли, и я вновь увидела холодные каменные стены с глубокими нишами, в которых стояли гробы.

Вскоре мне представилась возможность проверить действие дара: на заимке остановилась группа охотников, и я с легкостью очаровала одного из них втайне от других, появляясь перед ним в лесу, когда рядом никого не было. Он с радостью спустился со мной в подземелье и позволил мне лишить его языка: я сделала это, чтобы вынудить его научиться говорить по-птичьи, и чтобы, в случае, если мой дар вдруг ослабеет, ему не вздумалось вернуться в свой поселок, – кому он, немой, будет нужен? У нас с ним родилось три дочери, а потом он умер, но, благодаря дару я завлекла в подземелье другого мужчину. Правда, и тот долго не прожил – вероятно, тосковал по своей семье, которая осталась в поселке, а уйти не мог, дар удерживал его рядом со мной. От него у меня родилось еще две дочки, а всего я произвела на свет двенадцать детей, и все они были девочками, чему я очень радовалась: думаю, из-за предательства Охотника я не смогла бы полюбить сына, воспоминания о задушенном мной первенце часто наполняли мою голову и разъедали душу.

Когда старшие дочери подросли, я поделилась с ними даром любящего сердца, и они нашли себе суженых. У них стали рождаться дети, и я должна была бы радоваться, глядя, как растет моя семья, ведь одиночество мне больше не грозило, но радости я не испытывала, наоборот, все острее ощущала себя несчастной и однажды решила, что всему виной младенцы-мальчики, мои внуки. Это они все портили, напоминая мне о предательстве Охотника и о тех днях, когда я волком выла в усыпальнице над своим задушенным первенцем, мечтая умереть.

Однажды я подумала, что без мальчиков было бы лучше, и избавилась от них, действуя под покровом ночи. Поутру под сводами подземелья разнесся плач дочерей, не добудившихся своих младенцев, а мне вдруг стало легче, и я вспомнила слова женщины-птицы о том, что, если у кого-то случится такое же горе, как у меня, то мое собственное горе вдвое уменьшится. В то утро мне показалось, что от моего горя не осталось и следа, но это была иллюзия. Каждый раз, когда мне сообщали, что у кого-то из дочерей родился сын, горе накатывало на меня с новой силой, и я не могла успокоиться до тех пор, пока новорожденный не замолкал навсегда. Думаю, что женщина-птица все-таки была ведьмой или того хуже – демоном из преисподней. Она заколдовала меня, ей нужны были жертвы и слезы, а ее дар не имеет ничего общего с любовью – это черные колдовские чары, и нужны они были лишь для того, чтобы мои дочери находили себе мужей и заводили детей, которых я убивала.