Кукомоя

Антон вернулся в комнату, снял со стены фонарь, заменил в нем свечу, сунул в карман балахона еще пару свечей и коробок спичек, заодно нащупал телефон, лежавший в кармане костюма, скрытого под балахоном, – тот был на месте. Антон выключил телефон почти сразу, как попал в подземелье: связи, разумеется, здесь не было, а заряд батареи мог еще пригодиться, и, возможно, это случится уже скоро. Окинув прощальным взглядом свое временное пристанище, Антон вышел оттуда с надеждой, что больше никогда не увидит эти унылые стены. Он шагнул за порог и замер от громкого щелчка, раздавшегося в глубине зала, но в следующий миг до него дошло, что это щелкнула, передвинувшись, стрелка настенных часов, да и звук этот вовсе не был громким; виной всему нервы. Прикрывая фонарь рукавом балахона, Антон заскользил вдоль стены и вскоре нырнул в коридор, тонувший во мраке: свет фонаря у входа почти не проникал внутрь коридора, а вдали мерцало крошечное оранжевое пятнышко, позволяя увидеть лишь арочный свод выхода. Антон миновал этот коридор, а за ним еще один, и еще, и в конце концов благополучно добрался до ризницы. Извлекая из кармана ключ, он чуть не выронил его: руки внезапно затряслись. Попасть в замочную скважину было непросто, показалось даже, что ключ к ней не подходит, но вдруг тот провалился в отверстие, и Антон с легкостью его повернул. Дверь открылась.

Увидев стеллажи, забитые книгами, Антон подумал, что зря пришел сюда: искать здесь карты можно было с тем же успехом, что и иголку в стоге сена. Почему-то днем, когда он был здесь с Полей, ему показалось, что книг не так много. Возможно, он просто не присматривался к полкам. Теперь же он осознал, насколько ничтожны его шансы: не перебирать же все книги, на это не то что ночи – недели не хватит! Полистав пару книг и не обнаружив ничего похожего на карты, Антон хотел было уйти, но его внимание привлекла коробка, стоявшая под столом, за которым днем сидела женщина-писарь. Еще до того, как Антон заглянул туда, чутье подсказало ему: вот оно, место, где хранятся заветные карты! Коробка была битком набита бумажными рулонами, перевязанными джутовой веревкой. Развернув наугад несколько рулонов, Антон убедился, что перед ним действительно карты и все они одинаковые, можно брать любую. Задрав подол балахона, он засунул один рулон за ремень брюк, еще один рулон развернул на столе и при свете фонаря внимательно изучил карту. Выходы были обозначены на ней красным цветом, как и туннели, тянувшиеся к ним от «убежища». Самый короткий туннель вел к церкви, и Антон сосредоточился на том, чтобы изучить путь к этому выходу. Отыскав на плане «убежища» знакомые места – столовую, источник и обитель Матери-Страдалицы, он долго разглядывал конфигурацию коридоров, ведущих к выходу от этих мест, стараясь запомнить все так, чтобы потом не пришлось заглядывать в карту: вдруг такой возможности не представится. Когда появилась уверенность, что эту карту он не забудет уже никогда, Антон закрыл коробку и хотел убрать ее обратно под стол, но передумал и решил взять с собой. Для одного из пунктов плана ему нужна была какая-то вещь, которую можно было бы легко поджечь, и желательно, чтобы она хорошо дымила. Вначале Антон собирался поджечь что-то вроде одеяла, но коробка, набитая рулонами бумаги, куда лучше подходила для этой цели.

Покинув ризницу, Антон прикрыл за собой дверь, но замок запирать не стал: не хотелось с ним возиться, да еще с коробкой под мышкой и фонарем в руках. К тому же его начало потряхивать от волнения, ведь дальнейшие пункты плана были крайне опасными и рискованными.

Прежде чем двинуться в путь, он затаил дыхание и прислушался. Где-то неподалеку раздались звуки шаркающих шагов и тяжелое сопение. Антона прошиб холодный пот. Порадовавшись, что не запер ризницу, он нырнул обратно, приник к узкой щели в двери, надеясь разглядеть того, чьи шаги услышал, но видел лишь кромешный мрак. Однако вскоре во тьме замаячило оранжевое пятно фонаря, а затем Антон увидел сгорбленную фигуру старухи, медленно приближавшуюся к ризнице. Она шла, низко опустив голову и уставившись себе под ноги, черты ее лица едва угадывались под седыми прядями, но глаза, темневшие антрацитами под волосяной завесой, не оставляли никаких сомнений в том, что это была Мать-Страдалица.

Всеми силами стараясь не произвести ни малейшего звука, Антон прикрыл дверь и весь обратился в слух, но его сердце колотилось так, что заглушало звук шагов старухи, пока еще далекий. Оставалось надеяться, что старуха пройдет мимо ризницы: если же она держит путь именно сюда, то… Антон решительно отогнал эти мысли, чтобы не думать о последствиях такого развития событий. Где-то он слышал, что, мысленно выстраивая негативные сценарии, можно тем самым привлечь их в свою жизнь. В любом случае, еще пара минут, и все выяснится.

Шаги звучали все отчетливее, приблизились вплотную к двери, а потом стали удаляться. Антон перевел дыхание и, выждав немного, выглянул за дверь. Силуэт старухи, очерченный ореолом оранжевого сияния, виднелся в конце коридора, противоположном тому, откуда она появилась. Через пару мгновений Мать-Страдалица исчезла за поворотом.

Первой мыслью было схватить коробку с рулонами и бежать, но Антон подавил этот импульс и задумался: неизвестно, куда пошла старуха, ведь он может столкнуться с ней в другом месте. Лучше дождаться, когда она вернется в свою «обитель», а узнать об этом можно, лишь проследив за ней. Да и вообще хотелось выяснить, куда это она направилась посреди ночи, будто надеялась остаться незамеченной. «Что ж, время еще есть», – подумал Антон и, поставив коробку с картами на полку стеллажа, вышел за дверь. Фонарь он тоже с собой не взял и двигался на ощупь, скользя ладонью по шершавой сырой стене, чтобы не пропустить ответвление коридора, в котором исчезла старуха. Он нашел этот поворот раньше, чем его рука провалилась в пустоту, скорее, почуял: оттуда повеяло могильным холодом и донесся тихий звук, похожий на женский плач. Вдали мерцало желтоватое пятно света, расплывшееся кляксой в чернильной темноте. Понимая, что рискует и лучше наблюдать издалека, Антон все же направился к свету, ступая с осторожностью канатоходца: пол в боковом коридоре щетинился острыми гранями камней и заметно клонился вниз. Стены тоже были грубыми и бугристыми, как пещерные своды. Складывалось впечатление, что те, кто когда-то прокладывал этот коридор, по неизвестной причине забросили его после того, как прорубили – не стали облицовывать кирпичом и штукатурить, как это было сделано повсюду в подземелье, словно пользоваться этим коридором они не собирались.

Антон приближался к освещенному проему в стене, гадая, что может за ним скрываться и кто проливает там слезы, нарушая тишину горестными всхлипами. Воображение рисовало ему темницу и пленников, прикованных цепями к стенам, к ним добавились орудия пыток, а потом и старуха с кнутом в руке, но реальная картина, открывшаяся перед ним, сильно отличалась от его фантазий.

Распахнутая дверь вела в просторную пещеру с низким сводчатым потолком, освещенную множеством свечей в напольных подсвечниках, расставленных вдоль стен, и никаких пленников там не оказалось.

Пещера была заполнена… гробами.

«Усыпальница!» – догадался Антон, вспомнив табличку-указатель, которую заметил в одном из коридоров подземелья.

Гробы размещались в нишах, вырубленных в стенах пещеры, рядом с нишами висели доски с надписями – возможно, на них значились имена и даты смерти умерших. Пещерные своды были сплошь испещрены такими нишами и выглядели, как срез дерева, изъеденного древоточцами.

Мать-Страдалица стояла посреди пещеры спиной к дверному проему, в который заглядывал Антон, и могла обернуться в любой момент. Антон крадучись сместился в сторону, туда, где сгущались тени, и затаился, не сводя взгляда с черной угловатой фигуры, склонившейся над чем-то вроде церковного аналоя: ему был виден покрытый витиеватой резьбой бок высокой деревянной подставки и край наклонной столешницы, на которой, возможно, лежала какая-то книга, но с такого расстояния он не мог ее разглядеть. До его слуха донеслось шуршание страниц, сопровождавшееся судорожными всхлипами и тихим подвыванием: Мать-Страдалица плакала. Это был горький и жалобный плач, от которого внутри у Антона все сжалось в тугой колючий комок. Так плачут люди, потерявшие кого-то очень близкого, или те, кому жизнь стала в тягость. Продолжая разглядывать хозяйку «обители», Антон вспомнил, как Поля рассказывала ему о способности Матери-Страдалицы превращаться в птицу. Едва он подумал об этом, и ему показалось, что на черном балахоне хозяйки топорщатся перья. Он поморгал, но иллюзия не исчезла: Мать-Страдалица по-прежнему выглядела так, словно ее голова сидела на птичьем теле.

Время шло, а Мать-Страдалица продолжала горевать. Казалось, ее плач длился целую вечность, но наконец он все-таки стих, и согбенная фигура старухи немного распрямилась. Мать-Страдалица двинулась вдоль пещерных сводов, задувая свечи. Тьма стремительно заполняла пространство и вскоре стала кромешной, а потом входная дверь захлопнулась с глухим стуком, похожим на стук крышки гроба. Антон вздрогнул, и, услышав скрежет ключа в дверном замке, похолодел: судя по всему, его здесь заперли!

Глава 21. Роковая метка

Охвативший его панический страх немного улегся, когда Антон вспомнил, что у него в кармане лежит ключ, который подходит к дверям в рухлядной и в ризнице, а значит, шанс на то, что он подойдет и к двери усыпальницы, достаточно велик. Спеша проверить свою догадку, Антон направился к двери сквозь непроницаемый мрак. Размахивая руками в воздухе, чтобы ни на что не наткнуться, он все же снес свечную подставку, стоявшую на полу. Грохот от ее падения прокатился по всей усыпальнице. Антон замер и выждал несколько минут, опасаясь, что Мать-Страдалица услышит шум и вернется, но либо она уже успела достаточно далеко отойти, либо дверь была настолько массивной, что совсем не пропускала звуки. Когда прошло достаточно времени, а хозяйка так и не явилась, Антон перевел дыхание и вдруг вспомнил о том, что прихватил с собой спички. Они по-прежнему лежали в кармане его балахона вместе со свечами, но Антон решил не тратить свои свечи и зажег те, что были в подставке. Тьма откатилась к сводам, открывая взгляду путь к двери. Вставив ключ в замочную скважину, Антон сомкнул веки в немой мольбе: «Хоть бы получилось!» Ключ повернулся, выход был свободен. Испытав невероятное облегчение, Антон привалился плечом к стене, ноги от волнения стали ватными. Он постоял с минуту, выжидая, пока пройдет слабость, и внутренне готовился приступить к основной части плана. Его взгляд бесцельно скользил по сводам усыпальницы, цепляясь за гробы: это были простые деревянные ящики, потемневшие от сырости и времени. Вдруг он заметил гроб, который отличался от прочих изящной резьбой и лакированной поверхностью. Он стоял в нише сразу за аналоем и не был виден Антону с другого ракурса, к тому же раньше это место заслоняла фигура Матери-Страдалицы. Антон сам не понял, почему его потянуло туда. Когда он приблизился к нише с гробом, ему стало не по себе: гроб оказался крошечным, в таком поместилась бы разве что кошка. Или младенец.

Проглотив колючий комок, подкативший к горлу, Антон поднес к нише горящую свечу. Свет пролился на доску, прикрепленную к стене рядом с гробом. На ней было написано:

«Безымянный первенец Матери-Страдалицы. 25 марта 1972 года»

Не отдавая себе отчета, Антон коснулся крышки гроба, и та неожиданно сдвинулась, оказавшись не приколоченной. Он приподнял ее, заглянул внутрь и отдернул руку, разглядев на дне гроба крошечного скелетированного человечка. Крышка закрылась с тихим стуком. Сердце Антона заколотилось под шквалом нахлынувших чувств. Приподняв свечу, он окинул внимательным взглядом стены усыпальницы и похолодел: только сейчас он заметил, что большинство гробов вокруг были детскими.

Попятившись, он наткнулся спиной на подставку с аналоем. Та покачнулась, и лежавшая на аналое раскрытая книга тяжело шлепнулась на пол. Антон подобрал ее. Это был такой же древний фолиант, как и те, что он видел в ризнице, на коричневом переплете едва читались полустертые буквы «Библия». И точно так же, как в тех книгах, здесь между строк церковного текста втиснулась рукописная вязь.

«…я умоляла его, стоя на коленях, но много ли можно сказать, не имея языка? Он меня не понимал! Я пыталась достучаться до его сердца, но оно оставалось глухим и бесчувственным…»