Луна 84

— Что могут сделать продавцы против гладиаторов? — ошеломленно спрашивает Стоун.

— Мэлфот — единственный заключенный, который может свободно перемещаться между своей камерой и Терками. Ну, и его посетители. Только его камера открыта — и это говорит о многом. У этого парня есть вес. А что касается физической силы, то заключенных можно подкупить, а еще многие сидят на синтетике. Безбилетник за дозу способен на многое. Тем более во время расщепления. Тебе ли не знать? — подмигивает Гарольд и теряется в толпе.

Стоун ошеломлен. Неужели он в курсе? Хотя, конечно, в курсе. Если днем побочные эффекты получается маскировать под приступы боли, то ночью, видя, как Стоун потеет, как стонет и бурчит что-то себе под нос, нетрудно догадаться. Это ломки. Гарольд молчалив, но внимателен, а может, когда-то и сам сидел на синтетике.

Ужинает Хадир уже как обычно. Никто из клубов не идет с ним на контакт. Стоун хотел сесть рядом, но, понимая, что этим привлечет лишнее внимание — как минимум Оскара, — не решается. Он сам может превратиться в знак, о котором говорил триста первый. Гребаные знаки. Не решается он также и потому, что вне зависимости от ответа Хадир вполне может быть чьей-то мишенью, а Стоуну это сейчас не нужно. В середине недели два парня устроили поножовщину прямо в очереди за ужином. Оба теперь в медблоке — и один, наверное, не выживет.

Возвращаясь в камеры, все, как обычно, игнорируют Час свободы. Заключенные поспешно занимают свои койки. Но одна фигура, как всегда, находится в центре площадки и любуется звездным небом.

«Дикарь идиот», — думает Стоун. Вспоминает, что два дня назад Ящера запустили через три минуты. Все еле успели в камеры. Вчера твари не было почти весь час. Он вышел лишь в последние пять минут — и еще сорок делал свой обход, завершив мучением Дикаря. Заключенные рассказывали, что в истории колонии бывали дни, когда Ящер вообще не появлялся. Он как животное: захочет — выйдет, захочет — нет — и это тоже роднит его с заключенным пятого этажа. Семи секунд вполне хватит, чтобы вернуться, если стоять на балконе, но страх… Не все решаются покинуть камеру даже на миг. Вдруг система допустит ошибку и решетки закроются без отсчета времени — и ты останешься снаружи? А если тебя просто вытолкнут в последний момент? Стоун все это понимает, но что не так с этим парнем? Что не так с Дикарем? Триста третий пытался называть его Павлом, но после того боя с Райаном и еще нескольких выкрутасов язык не поворачивается. Такому человеку имя не к лицу. Кто будет ломать пальцы за простой тычок в спину? Только зверь.

Стоун заходит в камеру.

— Я решился. — Хадир встречает его широкой улыбкой. Он заметно приободрен.

— Уж больно ты счастливый, — бубнит Гарольд. — Я бы на твоем месте забился в угол.

— Нет времени забиваться в угол. Я не крыса, чтобы бегать по углам! Отбегался. Пора что-то менять. Знаете, мне даже легче стало! Я согласился — и будто камень с души! Второй раз в жизни играю по-крупному, и в этот раз все должно пойти как надо.

— Адреналин в голову ударил? — улыбается Стоун.

Он рад, что наконец что-то происходит. За первую активную неделю в «Мункейдже» он еще не добился ничего существенного. Репутация не растет. Скорее — уходит в минус из-за мелких стычек. Но Хадир может стать его ключом к успеху, если он вообще возможен в таком месте.

— Да, Стоун! Да, наверное, ударил. Знаешь, о чем думаю? Я думаю о шахматах!

— Будет наконец чем здесь заняться. Научишь меня играть.

— Конечно, научу. Это только начало, Стоун, это только начало.

Надо отдать должное Хадиру. Он держится очень хорошо. Если и боится, то скрывает это. Стоун не пытается никаким образом воздействовать на него. Дав Хадиру время на эмоции, снова берет слово:

— Тебя не было на Терках.

— Да, я был у Мэлфота. Вы бы видели его камеру! У них есть чертов морозильный ящик, а там лежит пиво!

— Отлично, у нас будет такой же! — подхватывает Стоун.

— Да-а-а, — протягивает задумчиво Хадир, — но я не уверен. Я больше не дам деньгам затуманить мозг. Что бы ни произошло завтра, я знаю, что самое главное, чтобы разум… Понимаешь? Чтобы мой разум оставался чистым. Надо четко выполнять указания и не вестись на всякие сказки. Жадность губит.

— Вы обсуждали с ним твое согласие? — Стоун переходит к делу. Нет времени на сопливые размышления о совести, жадности и прочем.

— Да, но не только. Мэлфот видит во мне партнера, — глаза Хадира блестят, он едва сдерживает радость.

— Партнера? То есть как? Он знает, что в посылке что-то очень серьезное?

— Нет, он даже не знает про посылку! Только понимает, что должен сделать. Остальное его не касается. «Я знаю многих перспективных парней тут, но тебя никогда не рассматривал. Это моя ошибка. Видимо, в тебе что-то есть — и нам пора подружиться» — так он сказал. Мэлфот — самый умный парень в «Мункейдже»! Я думаю, он все просчитал и пришел к выводу, что дружба со мной будет ему полезна. Я доверяю его расчетам больше, чем своим.

Стоун спрыгивает с койки и хлопает Хадира по плечу.

— Поздравляю, ты это заслужил.

— Не я, а мы. Ты сам говорил вчера.

«Отлично. Все по плану. Легкая улыбка, акцент на слове „ты“ — и Хадир заканчивает мысль, которую я думал».

Они слышат уже знакомый сигнал, за которым сразу следует наводящее ужас птичье верещание. Семь секунд — и двери синхронно закрываются. Все счастливые мысли уходят прочь. Стоун залезает обратно на койку. Остается только тешить себя мыслями о завтрашнем судьбоносном дне, пытаясь скрыться от шепота Ящера. Этому шепоту не нужны уши. Ему хватает страха, который в эти моменты источает весь сектор.

***

С той минуты, как они проснулись, Хадир напоминает юриста в предвкушении многомиллионной сделки. Он максимально осторожен, понимая, что, вполне возможно, десяток человек уже знают о посылке, но уверен в успехе. Никому нельзя доверять, напоминает ему Стоун, когда они выходят на завтрак.

До обеда все тихо. Ближе ко времени сделки Хадир начинает нервничать, но Стоун его успокаивает и отвлекает. А еще пытается не терять из виду даже во время обеда. Стоун, оборачиваясь в поисках Хадира, чешет спину.

— Что с тобой? Чесотку подхватил? — интересуется Оскар.

— Лопатка страшно чешется.

— Не протри в себе дырку.

Дешевая отговорка работает. Слежка продолжается. Хадир иногда поглядывает на него. Стоун подмигивает, пытаясь всем своим видом показать, что все вокруг спокойно. Он ловит себя на мысли, что, пожалуй, они с Хадиром действительно друзья. Вряд ли на Земле Стоун подпустил бы к себе такого парня, он в принципе предпочитал не иметь близких друзей, но так уж получилось, что обстоятельства колонии сближают. А еще сближает предвкушение выгоды.

Стоун следит и за остальными. Ни торговцы, ни гладиаторы ничем не выделяются, а должны ли? Никакой агрессии или излишнего внимания не заметно. Мэлфот спокоен — впрочем, как всегда. Если гладиаторы в столовой ведут себя как спартанцы — шумят, смеются и поддевают безбилетников, — то продавцы скорее — мафия. Аккуратно рассаживаются и спокойно обсуждают свои дела. Даже если бы Мэлфот замышлял убийство Леона, его лицо ничего бы не выдало.

Под привычный гул толпы появляется Дикарь. Садится за первый попавшийся стол. Стоуну теперь понятны чувства остальных. Он с трудом сдерживает желание крикнуть тому что-нибудь в спину. То, как он уделал Райана, говорит о многом: грязные приемы, неуважение и к нему, и к зрителям. Хадир всегда оглядывается, когда видит его, потому что боится Дикаря, как никто другой. По словам соседа, однажды он даже слышал разговор Самсурова с Ящером. Это не был испуганный лепет или отчаянные попытки прогнать монстра, как бывало с теми, у кого сдают нервы. Самсуров что-то говорил твари.