Луна 84

— Ботаном, — заканчивает его мысль Стоун и радуется успеху. Эта мелкая деталь наверняка сблизит их. — Я сам был таким. В этом мы похожи.

— Да, друг. Похожи. У ИИ был голос, настраиваемая сложность, пол, и она даже могла шутить.

— Она? — косится Стоун.

— Ага. Настроил себе виртуальную подружку, — усмехается Хадир. Его смуглые щеки мгновенно покрываются румянцем. — Дорогая штука была, но отец купил, даже не задумываясь… Я вспомнил о том дне, когда смотрел на полки с десятками разных видов шахмат, а теперь мечтаю получить самые простые. На них нужно немало спейсов.

— У тебя ведь есть успехи? — подбирается Стоун.

— Да. Что-то начинает получаться, — вяло отвечает Хадир. — Хоть разговор могу поддержать — уже хорошо.

— Ну вот, хоть что-то. У меня совсем ничего. — Стоун разводит руками. — Так не пойдет. Тебе надо взбодриться, а то превращаешься в Гарри!

— Пошел ты, — отмахивается Гарри, лежа на своей койке. Он проводит на ней девяносто пять процентов времени.

— Вот видишь? Скоро станешь таким же ворчуном.

Хадир в ответ усмехается и больше ничего не говорит. Стоун не находит способов продолжить разговор. Но пока в воздухе витает атмосфера дружбы, поддержки и доверия, нужно это использовать. Стоун заходит издалека:

— А как ты жил до попадания сюда?

— Ну… — задумывается Хадир. — Получил в США диплом экономиста и решил вернуться домой, в Турцию. Проработал два года в одной конторке, занимавшейся интернет-проектами. Мы пытались продать системе образования пару приложений. Случился прорыв: за полгода мы стали одними из лучших в стране — и на меня обратило внимание министерство науки. Я продолжил заниматься своим делом, но на национальном уровне. Понимаешь, мне было всего двадцать два! Мне даже однажды пожал руку президент! Однажды… Это было всего год назад, а кажется, будто лет десять уже прошло. — Неожиданно его настроение меняется: вероятно, он осознает изменения в своем положении за такой короткий промежуток времени. — Потом мне предложили сделку. Кое-что теневое нужно было прогнать через государственный бюджет. Общая стоимость — четыре сотни миллионов, если считать в долларах, а я сам мог получить три процента. — Он замолкает и, подумав, продолжает: — Двенадцать миллионов долларов. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что всё — ты пробился, жизнь удалась, ты заработал столько, чтобы никогда больше не работать. По крайней мере — в Турции. Я мог купить родителям новый дом, завести семью… Я так много намечтал себе.

— А что с делом?

— Схема казалась надежной, и покрывал нас высокопоставленный чиновник. Он вообще много чего такого через себя пропускал: при мне коллеги из других отделов несколько раз проворачивали большие сделки. Этот чиновник плавно начал лезть в политику: говорили, что он метит в мэры Стамбула. Как я понял, это была его ошибка. Его взяли первым, а дальше — вниз, как пирамида. Четырнадцать человек оказались замешанными в этом деле. Даже я знал только о трех, хотя в принципе все упиралось в меня. В мою документацию. Тот главный — единственный, кто вышел сухим из воды, откупившись почти миллиардом долларов. Подонок вернул все, что накопил за эти годы. А мы, остальные, ушли под каток. Вина всех была доказана, но почему-то сюда попал только я. Я… — В голосе Хадира появляется дрожь. Он делает глубокий вдох: — Я как бы понимаю, что сам виноват. Я понимаю, что нарушил закон и мне светило много лет, но почему тут и почему только мне? Из тринадцати человек двое были моими ровесниками. Да, остальные — такие же, как и я, неудачники, и я не желаю никому сюда попасть, но… — Хадир вытирает слезы с лица. — Почему только я? Я не хотел автомобилей, яхт и особняков. Я просто хотел подарить родителям дом за то, что когда-то они подарили мне шахматную доску.

Стоун размышляет над словами Хадира. Ему жаль соседа: жизнь поступила с ним гораздо более несправедливо, чем со Стоуном. Но это не отменяет того факта, что они соперники. Вряд ли клуб предложит членство сразу двум новичкам без репутации и опыта.

План был простым, его предложили и Хадир, и Оскар: слушать и изучать, по возможности заводить знакомства и случайные разговоры в надежде на то, что собеседник посчитает тебя неплохим парнем — а это уже что-то. Нужно было искать свой трамплин в клуб, своего человека среди тех, у кого были билеты. Так сделали его друзья, а Стоун выбрал своим трамплином Хадира. Не специально — просто так получилось. Это жизнь. Просто так получилось, что именно Хадир из тринадцати осужденных оказался тут, просто так получилось, что Стоун сунул нос в чужие дела и очутился в «Мункейдже». Просто так получилось, что он выбрал Хадира своим способом попадания в клуб, но это было хоть что-то. Быть знакомым с тем, кто знаком с тем, кого вот-вот вытурят из посредников, — лучше, чем быть никем. И прямо сейчас получилось так, что соперник и трамплин в одном лице открылся ему, изливает душу, — и это идеальная возможность выудить информацию о его успехах. Иначе зачем продавцу с ним шептаться? Но спрашивать об определенных сделках слишком явно нельзя. Если потерять эту призрачную возможность, то все: Стоун опустится на дно дна пищевой цепи «Мункейджа». Здесь требуется другая тактика.

— Тебя нужно отвлечь.

— Чем ты его отвлечешь? Сидим в пустой камере и целыми днями таращимся в потолок, — бурчит Гарри.

Стоун уже по привычке его игнорирует. За полторы недели знакомства сосед снизу, кажется, ничего дельного так и не сказал. И в этом их разница с Бенуа. Они оба сидят и ждут своей смерти, оба предпочитают молчать, но триста второй, в отличие от Гарри, если открывает рот, то, как правило, по делу. Даже в его философских размышлениях больше конкретики, чем в бесконечном нытье с нижней койки.

— Ты так и не спросил, как я сюда попал, — начинает Стоун. Поделиться чем-то личным — знак ответного доверия. Ты мне — я тебе, так ведь работает вся эта тюремная дружба?

— Я подумал, расскажешь, когда посчитаешь нужным. Но ты не обязан. Все, я выговорился. Мне стало легче. Спасибо. Просто надо отпустить наконец ту жизнь и жить настоящим. Об этом говорит Браун перед «приветствием». Говорит, что так будет лучше для всех — начать гребаную новую жизнь! — Хадир бьет ботинком по решетке. — А я вот продолжаю держаться за прошлое. Может, потому, что жил хорошо и был счастлив. С лучшими родителями, лучшей работой. И как по щелчку пальцев все потерял. Каждый раз, засыпая, я думаю, начинаю вспоминать… Нет, даже мечтать. Но хватит уже. Теперь все будет по-другому.

План Стоуна рассыпается, как песочный замок во время прилива.

— Мы в тюрьме на Луне — и, скорее всего, навсегда. Не вижу смысла тянуть. Просто расскажу как есть.

Хадир кивает, глядя сквозь решетку. Затем с глубоким вздохом встает с пола и садится на свою койку.

— Говоришь, был программистом?

— Да. Я был маленьким винтиком в огромной корпорации. Выполнял простейшие операции: заполнял отчеты, носился по этажам с бумажками, хотя в принципе был достаточно квалифицированным специалистом. Мог заниматься разработкой приложений.

— Прямо как я, — подхватывает Хадир. — Ну, не про приложения, а вообще. Тоже возился с документами, хотя лучше всех знал работу нашего министерства.

— Да. Мы похожи в этом. У меня не было особых шансов себя показать. Ну и однажды начальники всех отделов и их заместители поехали праздновать подписание очень крупной сделки. Впервые за год моей работы мне доверили доступ к главному компьютеру. Нужно было всего лишь таращиться в экран два часа, пока все не вернутся. Следить за логами, устранять мелкие ошибки, если они вдруг возникнут. Весь год, по сути, находясь в роли мальчика на побегушках, я изучал деятельность компании и выискивал недочеты — был тестировщиком. Сев за главный компьютер, я задумался: когда еще у меня будет такой шанс? Я же мелкая рыбешка, и меня могут уволить из-за простой ошибки в отчете. Тем более я уже получал выговоры за опоздания. Какой же я идиот. — Стоун изображает на лице разочарование. — Я не устоял и поковырялся в системе. Речи не было о краже или какой-то выгоде. Только недавно одна хакерская группа слила информацию о махинациях на наших проектах. Был скандал, падение акций, увольнения. Я хотел посмотреть реальные бюджеты, которые мы получали от правительства США на наши проекты. У меня в руках оказался ключ к двери, за которой что-то скрывалось, и я не удержался.

— Ты типа взломал систему?

— Нет, я попрыгал по данным, пока не нашел ту самую дверь с надписью «Суперсекретно, ты идиот, если попробуешь открыть эту папку». — Сокамерники усмехаются. — Шучу. Не помню название, но что-то важное было написано. Я смотрел несколько минут на эту чертову иконку и затем нажал. Дверь не открылась. Вылезла надпись «введите пароль» — а я, конечно, не знал пароля. На секунду даже подумал, что это к добру, зачем мне лишние проблемы? Я нажал отмену и оставшиеся полтора часа, как мне и было велено, следил за работой системы. Начальник вернулся и похвалил меня. Я ушел домой, а на следующее утро ко мне вломилась служба безопасности компании. Оказывается, даже эта мелочь — то, что я не ввел пароль, а нажал отмену, — регистрировалась. Это была моя ошибка. Я недооценил систему безопасности — и за это поплатился. Они и слушать не стали мои оправдания. Вызвали Комитет по киберпреступлениям — и меня замели. Пробежались по моим данным и узнали, что в прошлом я мелкий хакер, который еще подростком попадал к копам. И что я подделал документы, чтобы устроиться в корпорацию. И вот — я тут. Ни за что.

Хадир понимающе кивает в ответ и повторяет:

— Реально. Просто ни за что.

— Хреново, — комментирует Гарри.

Вспомнив, что Хадир после своей речи добавил, что признает вину, Стоун делает то же самое:

— Я не говорю, что произошедшее со мной так же несправедливо, как и произошедшее с тобой. Я был один и всего лишь пытался получить доступ к запрещенным данным компании, работающей на государство, так что, наверное, осужден за дело, но здесь мне не место, как и тебе. Мы не убийцы.