ЛЮБЛЮ

ке лимонному деревцу, отрезала собственноручно, единственный

жёлтый лимон и подарила его Анне.

– С чаем пей, – сказала она. – Медведице не давай. Хотя, пожа-

луй, как знаешь. На меня сердца не держи, я уже старая, из ума выжи-

ла, молодых не понимаю. Бывает, скажу, что не так, ты за это прости.

– И вы меня простите, Матрёна Васильевна, если что не так.

И не стесняйтесь, если что не так, говорите.

– Перестань, – прослезилась старуха, – всё хорошо, всё так. –

Она вытерла слёзы и спросила. – Зачем пугала, что уйдёшь?

– Не буду больше, – пообещала Анна, но старуха не успо-

каивалась.

– Тебе разве плохо? – Интересовалась она. – Если Медведица

обижает, только скажи. Позову участкового... В один миг за ней

двери закроем.

– Да, что вы, Матрёна Васильевна, успокойтесь. Мне у вас хо-

рошо, никто не обижает. Не думайте об этом, давайте чай с лимо-

ном пить.

После этих слов старуха успокоилась. Анна заварила свежий

чай и, разрезав лимон пополам, отрезав от середины дольку, бросила

её в стакан Матрёны Васильевны.

На полу Анне спать не пришлось, прибежала Тося, посмотрела

на спящих детей, умилялась, принесла раскладушку с матрасом, по-

душку и свежее бельё.

После того, как Тося ушла, а старуха уснула, Медведица, сидя

на кухне, попивая чай без лимона, боялась отравиться, шёпотом рас-

сказывала Анне те причины, из-за которых в минувшем споре держа-

ла сторону Глухарёва, выступая против дочери.

– Ты её не знаешь, она сама хороша, – говорила Медведица о

дочери. – Другой бы убил давно, а Глухарь притерпелся к её изменам

и сдался. Она, когда крутила хвостом, прямо в глаза ему говорила:

– 371 –

знаю, что меня убить надо и если бы убил, в обиде не была. Ну, а ко-

гда убить не можешь, тогда фокусы мои терпи. И он терпел и до сих

пор терпит. Вся беда оттого, что она, подлая, страх потеряла, а с ним и

совесть. А, зять у меня хороший, он, когда пивом в палатке торговал,

Тоська была, как шёлковая. Да, и то сказать – в белом халате ходил,

как доктор-врач какой-нибудь. Мне нравилось, когда он был в белом

халате. Белый халат, он, знаешь, человеку представительность даёт.

Глухарь мне много рассказывал тогда, о своей работе. Одному пива не

долил, тот в амбицию, чуть ли уже с кулаками не лезет, но прежде, всё

же интересуется: «Ты чего не долил-то?». А, зять ему: «Зато не раз-

бавляю». Тот сразу и заткнулся. Но, перед тем ещё сказал: «Это, точ-

но, пиво неразбавленное». А, Глухарь мне так говорил: «зачем я, мам,

буду людей травить, доливать чего-то? Я с шофёром договорюсь,

норма триста литров, а он мне триста пятьдесят зальёт и я уже в нава-

ре. Зачем мне людям здоровье гробить? А, шофёру я дам, сколько на-

до и он доволен». А емкостей свободных у него там, в палатке, много,

было, куда лишнее пиво залить. И поверишь, в последнее время, как в

палатке работал, он совсем не пил, стоял у него под прилавком ящи-

чек с минеральной водой вот и всё. Ну, а потом, как поругался с на-

чальником, выгнали, с тех пор и запил. И для моей заразы сразу неми-

лым стал. Сучка, нет ей другого слова, а муж у неё золотой. Да, у него

такая тяжёлая судьба, детство какое трудное было, всё же это надо

понять. Его мать родила и кормить отказалась, поступила хуже свире-

пой волчицы, та и то дитё своё не бросает. Бабка-мать её научила, ска-

зала: «не корми его, пусть умрёт». Не хотели они ребёнка. Мать бро-

сила Глухаря на печку, так он там и лежал. Кинет ему солёный мякиш

из чёрного хлеба, в тряпку обёрнутый, он сосёт его, тем и жив.

Шерсть собачья от такой еды всё его тело покрыла, даже маленький

хвостик вырос. Ну и когда обнаружили родственники его на печи,

развернули тряпки-то, в которые он был обёрнут, смотрят – а он весь

в шерсти и с хвостом. Взяли они его к себе, стали кормить. Жидень-

кую кашку сварят на молочке, киселёк. Ну, и шерсть постепенно про-

пала, парень выровнялся, стал расти и хвостик сам, постепенно, рас-

сосался. Ты сама видела, тридцати пяти лет, а всё мальчишкой выгля-

– 372 –

дит, да какой больной весь, что только не болит. И желудок, и печён-

ка, и голова. Прибежит, бывало ко мне, плачет, говорит, Медведица,

дай ты мне хоть какие-нибудь таблеточки. Страдает от этого, от бо-

лей, ну и пьёт. Простить ему всё это надо.

Медведица постоянно бранила дочь и постоянно вспоминала

сына, говоря: «Вот он бы всё делал так, как надо, и не страдала бы, не

мучилась я так, как с этой».

Анна представляла себе сына Медведицы добрым, порядочным,

любящим и очень удивилась, когда Матрёна Васильевна впоследствии

сказала ей, что сын этот грабил мать, больно бил её, хотел зарезать, а

главное – что Медведица сама посадила его в тюрьму.

– 373 –

Часть восьмая

Среда. Двадцать четвёртое июня

Утром, ровно в девять часов, Фёдор был у подъезда Ватракши-

на. В «Мерседесе» Ильи Сельверстовича, стоявшем чуть поодаль, уже

сидела Марина. Несмотря на утро, выглядела она по-вечернему томно.

Только глаза оживлённо блестели, контрастируя с её медлительными

и осторожными движениями. С первого взгляда становилось ясно, что

говорить она ни с кем не расположена и возможно, несмотря на от-

крытые глаза, спит.

Фёдор решил не лезть к Марине с приветствиями, стал дожи-