ЛЮБЛЮ

– Ой! Да, вы наговариваете на себя. Я вам не верю. Не могли вы

ходить таким, – обворожительно глядя в глаза Ватракшину, заметила

Марина.

Ватракшин внимательно посмотрел на неё, тряхнул головой и,

сменив в своём лице грусть на весёлость, ответил:

– Ну, если что и приукрасил, то самую малость. Ты иди, Мари-

на, прогуляйся. Мы тут с Фёдором Лексеичем о делах поговорим.

Марина встала и, не сказав ни слова, послушно ушла. Проводив

её взглядом, Ватракшин в разговоре, как будто перескочил на другую

тему, на самом же деле всё это было продолжением рваных бахил.

– Ненавижу воров, – говорил он, – хотя сам воровал.

Заметив улыбку на лице у Фёдора, которую тот просто не сумел

скрыть, Ватракшин, возможно, собиравшийся закончить этими слова-

ми воспоминания юности, или только скользнуть по теме воровства,

углубился, стал объяснять себя, дотошно доказывая свою правоту.

– Я воровал до Москвы, но как приехал в столицу, то как отре-

зало. Верите вы в это или нет?

– Верю, – поспешил успокоить его болезненную мнитель-

ность Фёдор.

– В общежитии у нас поначалу тоже воровали, – продолжал

Илья Сельверстович, который слегка успокоился, но всё ещё рвался

доказывать. – Поужинаешь, оставишь кусок хлеба на утро, чтобы по-

завтракать. Встанешь, хлеба нет. Воровство процветало. И я взялся,

стал устраивать тёмные. Ложится вор спать, его в темноте с четырёх

сторон накрывают одеялом вместе с головой, и это одеяло держат, а

остальные начинают лупить его, чем попало. Ремнями, бляхами, пал-

ками, сапожной ногой. Знаете, что это такое? Это не нога в сапоге, хо-

тя и ноги в ход пускались. Это палка с железным загнутым концом,

предназначенная для того, чтобы каблуки подбивать. Вот такой са-

пожной ногой, словом, чем попало охаживали. Охаживают, а он там

скулит, крутится веретеном. И били до тех пор, пока не затихал.

И били все. Всех заставляли бить. И все видели, что за воровство бы-

вает, и это от воровства лучшее лекарство. Сразу же всё прекратилось,

все кражи. Я собрал как-то всех и сказал: «В общежитие неси всё. Во-

руешь ты где-нибудь, меня это не касается, лишь бы ты в общежитии

не воровал и из общежития не выносил. Да, я тогда задиристым был и

– 384 –

не смотрел, что кто-то выше меня, сильнее. В кармане всегда соль но-

сил, в глаза швырну горсть, и пока он, высокий да сильный, глаза про-

тирает, бью его наотмашь кулаками по голове или свалю на землю и

ногами. Меня боялись. А сейчас люди зажрались. Я, помню, мочил

белый хлеб в воде, посыпал его сахарком толчёным, и для меня это

было пирожным. Да, было тогда другое время. Время было голодное.

Ватракшин как-то воспалённо взглянул на Фёдора и сказал:

– Вы, я знаю, приехали за деньгами для ребят. Вам все эти мои

воспоминания – ничего не значащая болтовня.

– Отчего же, мне интересно, – поправил его Фёдор, но Ватрак-

шин, сделав вид, что поправку не услышал, продолжал гнуть свою

линию. – И в этом вы правы. Но, болтал я не только потому, что вос-

поминания нахлынули, но ещё и по той причине, что не хотел при

Марине говорить о знакомых ей ребятах.

Илья Сельверстович вылил из своей чашки остывший чай в пус-

тую Маринину, налил себе горячего чая и, воровато оглянувшись,

продолжал:

– Ребятам тем я денег не дам. Им не дам, а Вам дам. Но Вам, не

для них. Понимаете? Не для них, а для себя. Вы мне нравитесь. В ва-

ших глазах горит огонь, светится мысль. Я Вам верю. А те, господа –

бросьте их, они никогда ничего не сделают, ничего не создадут. По-

чему? Спросите вы у меня, а я вам отвечу. Потому, что не сумеют.

В их глазах растерянность, страх, безверие, они думают чёрт знает о

чём, они глупые. Впрочем, что я вам говорю то, в чём вы лучше меня

осведомлены? Я же знаю, что вы деньги приехали просить единствен-

но из своей доброты. Сами же в глубине души уверены, что они их

пустят в трубу, и всё-таки поехали просить, хлопотать. Мне денег не

жалко, берите, пожалуйста, но только не для трубы и не для демонст-

рации добрых качеств, драгоценной вашей души. Нет, на эти цели не

дам, обидно. Дайте же слово, что фильм будете делать вы, по моему

замыслу и дело в шляпе. Даёте слово?

Фёдор, сидевший за столом с опущенными глазами, от слов

Ватракшина покрасневший, не поднимая глаз на собеседника,

ответил:

– Нет.

– 385 –

– Почему? Объяснитесь, – мстительно настаивал Ватракшин,

который, видя смущение Фёдора, ликовал.

– Я не режиссёр, – медленно, с расстановкой заговорил Фёдор,

поднимая глаза. – Я, как вы правильно поняли, всего-навсего тот че-

ловек, которого посылают за деньгами. Если вы всё-таки пересмотри-

те своё отношение к моим друзьям... Пересмотрите и решитесь по-

мочь или пожертвовать, вот телефон режиссера, его зовут Вадимом.

Такими будут мои объяснения.

– Да, Фёдор Лексеич, расстроили. Расстроили вы меня, впрочем,

всего этого и следовало ожидать. Люди такого типа как вы, не оби-

жайтесь на «типа», для себя бы денег не просили и не взяли бы. Ведь

не взяли бы? Никак? Ни под каким соусом? Ну, с кино понятно, за-

кончим с кино. Телефон я оставлю, отношение к господам вашим

друзьям пересмотрю. Но вот вы, не как я не знаю там кто, а как нор-

мальный, обыкновенный молодой человек, ведь, наверное, нуждаетесь

в деньгах? Так возьмите. Возьмите для себя, по-человечески. Для под-