ЛЮБЛЮ

Фёдор взял крольчонка за уши, как учили, но крольчонку это

явно не нравилось, он весь дёргался, стараясь вырваться. Лишь после

того, как Фёдор подставил ему под задние лапы ладонь и усадил его

на неё, крольчонок успокоился и затих.

– Видали, какие? – Говорил Илья Сельверстович, разглядывая

крольчат. – Смотрите. Видите, у них ушки чёрные, хвостики чёрные

и носы чёрные, это они в папашу. Мать у них белая, без единого

пятнышка.

Ватракшин рассказал о том, какая крольчиха заботливая мать,

затем сказал много лестного о карликовом петушке, особенно отметив

тот факт, что петушок кричит «кукареку» ровно через час и не просто

так, как взбредёт ему в голову, а именно в шесть, семь, восемь, девять

и так далее. То есть, является фактически живыми часами. Рассказал

о том, что гуси очень умные и любят слушать разговоры. Что гусак

одну гусыню любит, а другую щипает, житья не даёт.

Гуси и впрямь смотрели на Илью Сельверстовича так, что каза-

лось, они его слушают и понимают.

После зверинца хозяин пригласил в дом, на лёгкий завтрак. Зав-

трак, на самом деле, был лёгкий, символический – чай и варенье. Даже

хлеба к варенью не подали.

Служанка, которую в своё первое посещение Ватракшина, Фё-

дор видел на московской квартире, жила и хозяйничала теперь на да-

че. Завтракали втроём, сидя за круглым столом, на просторном балко-

не второго этажа. Выпив чашку чая одним махом и нервно поковыряв

чайной ложкой варенье, положенное в блюдце, Ватракшин вдруг без

всяких видимых причин заговорил о народе. Заговорил так, словно

– 379 –

Фёдор и Марина до этого без умолку болтали, не давая ему вставить

слова и только теперь, наконец, пришла его очередь. То есть загово-

рил с необыкновенным жаром:

– Для всякого народа, – говорил Ватракшин, – есть только два

исторических пути: языческий путь самодовольства, костнения и

смерти и христианский путь самосознания, совершенствования и жиз-

ни. Только для абсолютного существа, для Бога, самосознание есть

самодовольство, и неизменность есть жизнь. Для всякого же ограни-

ченного бытия, следовательно, и для народа, самосознание есть само-

осуждение, и жизнь есть изменение. Если бы я был Генеральным Сек-

ретарём, отменил бы нравственность. Разрешил бы жить с кем угодно.

Да, да, кому угодно и с кем угодно, без предрассудков. Дал бы всем

свободу и эту свободу пропагандировал бы и защищал юридически,

то есть законами. Скотоложство, мужеложство? Пожалуйста! Есть тя-

га спать с малолетними детьми? Тоже не возбраняется. Скажете – рас-

тление, а я скажу – развитие и образование. Кто прав? Кто скажет, что

я не прав? Я раскрепостил бы людей, снял бы с них путы, отомкнул

бы все их тайные замки и засовы. Дал бы стимул к жизни, этим бы и

оправдался перед Богом, если Он есть. Любишь мальчиков? Люби, мы

не осудим. Любишь овечку, овечка жена твоя? Пожалуйста, не надо

краснеть, ты нам не мерзок. На земле наступило бы истинное царство

любви, и не было бы зависти, ненависти. Общество, открытое для

любви, исцелилось бы от болезней и бедности, как вы, Фёдор Лексе-

ич, справедливо давеча заметили. Как? Согласны с моим рецептом

спасения? Чего ж вы молчите? – Ватракшин как-то болезненно ожи-

вился. – А хотите, дам вам совет, как писать? Сделайте главным геро-

ем подлость, низость, мерзость, что угодно на выбор, и пишите. Это и

общество шокирует и на весь мир прогремит, а главное, всеми при-

мется. Спросите – почему? Отвечу. Потому что подлость, низость и

мерзость, всем одинаково понятны и близки!

Глаза у Ватракшина блестели, сам он весь побелел, за столом

воцарилась напряжённая тишина. Выдержав паузу, Илья Сельверсто-

вич захохотал болезненным, деревянным смехом, как сумасшедший.

Отсмеявшись, вытерев носовым платком с лица, вдруг выступивший

пот, он налил себе в чашку чая и стал разоблачать сказанное.

– 380 –

– Это я пошутил, – говорил он. – Проверку вам, а заодно и себе

устроил. Какой из меня Генеральный Секретарь? Какой из меня со-

ветчик? Достало б ума разобраться в простейшем.

– Я так и знал, что обидитесь, – сказал Фёдор. – Извините.

Бес попутал.

– Извиняю, – с кривой двусмысленной улыбкой, сказал Ватрак-

шин и, вдруг, убрав улыбку, серьёзно добавил. – Хотя, если желаете,

действительно скажу, как писать.

– Скажите, – согласился Фёдор, не находя, о чём ещё можно бы-

ло бы говорить.

– Рекомендации простые. Найдите самого жалкого, бесправного,

обойдённого судьбой человека и попробуйте его защитить, оправдать.

И всё описывайте не торопясь, с любовью и болью. К светлому концу

ведите через страдания, чтобы вызвать в читателях сострадание. Ибо,

и это ни для кого не секрет, всё, как вы это говорили, стояло, стоит и

будет стоять на сострадании. Собственно - весь секрет. Хотя, повто-

ряю, секрета никакого в этом нет. Все это знают, да вот беда, написать

не могут. Слабосильны, так сказать, не способны. А скажите, Фёдор

Лексеич, у вас были какие-нибудь скрытые пороки? Вы боролись с

ними, изживали их? Преодолевали когда-нибудь великие соблазны?

Ведь знаете, неискушённый человек – он не искусен. Не испытав, не

изведав – ничего хорошего не напишешь. А если хорошо не писать, то

лучше совсем не писать. Так? Так или не так? Впрочем, можете не от-