ЛЮБЛЮ

сладкий воздух, как легко, как приятно дышится. Наконец-то запахло,

как в детстве, настоящей деревней.

Теперь, когда он окончательно примирился с тем, что остался

ночевать и не сердился более на мать, его к этому принудившую,

вдохновлённый к тому же тёплой ночью и ощущением собственной

лёгкости, он уже и к деревне относился не так отрицательно и катего-

рично, как тогда, когда говорил о холуйстве перед дачниками и о сво-

их возможно испорченных вкусах, в том случае, если бы остался здесь

жить, теперь он думал и чувствовал иначе.

«В деревне всё умиротворением дышит, – рассуждал он. – А в

городе шум, злоба и разврат. Город со всех сторон подстерегает пре-

любодейными взглядами. Жил бы я в деревне, был бы совсем другим

человеком. Был бы спокойным, уверенным в себе, не суетился бы, не

дёргался, не надо было бы торопиться, спешить. Сохранил бы нервы,

здоровье, занялся бы спортом, возможно, стал бы чемпионом. Сейчас

бы тренировал мальчишек, да возил по заграницам. И чего отец пота-

щил в город? Чего я там хорошего увидел? Ничего. Всё моё хорошее

осталось здесь».

Незаметно от мыслей о деревне Степан перешёл к мыслям о

друге, за которого вечером так переживал. Теперь, когда волна бес-

– 354 –

причинного страха схлынула, и Степан понимал, что Игнатьев аресто-

ван, скорее всего, именно за то, что сбил шайку, которая, по словам

матушки, «забралась в магазин» и бояться за Фёдора нет оснований,

он стал думать о друге более спокойно, как о хворавшем человеке,

пошедшем на поправку.

Степан поражался тому, как Фёдор бросил завод и умудрялся

сидеть дома, писать. Ему его работа тоже не нравилась. Но он и пред-

ставить себе не мог, как это взять и уйти с работы. Это было выше его

сил. Степан считал Фёдора человеком замечательным, геройским, но

простодушным и во многом наивным.

Когда спрашивал, узнавал ли тот: как печататься, кто возьмётся,

сколько за это заплатят? Фёдор отмахивался, говоря: «Об этом ещё

думать. Мне бы написать, а там пусть и не печатают». Это Степан не

принимал как ответ и относил сказанное к Фединому недопониманию

сути дела. Или же просто считал, что друг до поры до времени от него

что-то скрывает. Во-первых, зачем писать, если тебя не смогут про-

честь? А, во-вторых, и это главное, – если не уверен, что кто-то возь-

мётся печатать, то зачем зря писать, тратить время и силы, заниматься

тем, за что, возможно, и не заплатят? Впрочем, глядя на друга, Степан

тоже брался писать, но у него не получилось. Занятие оказалось не-

благодарным и невподъём тяжёлым.

Так что, попробовав, бросил писанину и дал себе слово никогда

более к бумаге и перу не прикасаться.

– 355 –

Часть седьмая.

Вторник. Двадцать третье июня

Не добившись в понедельник от Геннадия вразумительного объ-

яснения, не дозвонившись до Анны, Фёдор шёл со всеми своими не-

доумениями снова к Леденцовым. Разрешила недоумения Лиля, от-

крывшая ему дверь.

Будучи всегда с ней откровенным, Фёдор спросил прямо с

порога:

– Ты скажи, что случилось? Как вы Анну выгнали?

Они прошли в комнату, сели за стол, и Лиля начала свой

рассказ:

– Устала я. День душный был, тучи висели. В общем, прилегла.

Сквозь сон слышу, муж со Стасом пришёл. Леденцов ко мне в комна-

ту заходить не стал, погорланил, покричал, я, находясь в полудрёме,

на крики его не ответила. Лежу, уже основательно засыпаю, вдруг ре-

занули такие его слова: « Значит, дома никого нет». Ну, и на это я

ноль внимания, дрёма всё сильней меня объемлет. А потом просыпа-

юсь от крика, может всего и проспала минут пять, не более. Слышу –

кричит. Да, успокойся ты, не Анюта кричит, а Леденцов. Слышу, зна-

чит, кричит. Я сначала и не поняла, что это такое. А, потом села на

кровать, прислушалась, стала разбирать. Поняла, что это он Анюте на

меня жалуется. А она, бедная, к подобным сценам непривычная, за-

щищает меня, перед ним оправдывает. А он своё – моё имя в обнимку

с матерщиною, и доказывает, что он прав. Ну, думаю, если его не ос-

тановить, то он может такое наговорить, что потом и дороги назад не

будет. Пошла я в твою комнату, Леденцов, как есть пьяненький, тут

же Стасик стоит со своей ухмылочкой и Анюта, бедная, не знает куда

деться, что ещё сказать им в мою защиту. Увидели меня, все трое рты

разинули, немая сцена. Особенно Анюта перепугалась. Она-то, бед-

ная, не знает, что бредни пьяные для Леденцова норма. Заплакала. Ну,

– 356 –

и чтобы всё это разом прекратить, ложь мужнину не слушать, я ему

сразу объявила, что нас переселяют, дескать, не стой столбом, соби-

рай вещи и таскай на новую квартиру. А Анюту я не гнала, мы с ней

долго вдвоём разговаривали. Я ей говорила, что есть и кровать для неё

и место, и что ты нам велел её не отпускать, но ты сам понимаешь,

для чистой души, после всего что произошло. Она помогала, цветы в

эту квартиру носила, мыла окна, пол, но ни за что не захотела остать-

ся. Она сама так решила. Сама ушла. Она конечно, кроткая, тихая,

безответная, но если такая уж что решит, то будь уверен. Сама. Сама

ушла. Это единственная правда, которую тебе Леденцов сказал. А на

него не дуйся, он всего этого тебе рассказать не мог. Он боялся, что