ЛЮБЛЮ

шок. – Теперь и рукопись Лилькина у него останется. Никак не взять.

Пойдёт вместе с ним в тюрьму или в психушку.

– А Лиля где? – Спросил Фёдор.

– Я попросил, чтобы она пока у матери пожила, – с трудом вы-

говорил Геннадий. – Я с ней жить не буду. Не могу. И это решено.

Она силы из меня забирает.

– 417 –

Из маленькой комнаты, о которой, в последний приход Фёдора,

Леденцов говорил как о спальне, вышли разом три девицы. Фёдор

глянул на них и с первого взгляда понял, кто они такие.

– А помнишь, Федя, я тебе про Стаськин «Содом» рассказы-

вал? – Заговорил Вадим, сразу же, после того как девицы вышли из

комнаты и направились всей командой в ванну. – Так вот, после того

нашего похода к Ватракшину, я с Генкой прямо туда и поехал.

– Ну, и что? – Сказал Фёдор, в том смысле, что хвастаться

этим нечего.

– Да так, – растерялся Вадим. – Дай, думаю, тебе об этом скажу.

– С горы, значит, полетел?

– Значит, с горы, – согласился Мазымарь и взялся оправдывать-

ся. – Одни вон предков утюжками угощают, другие жён с грудными

детьми на улицу гонят, наверное, можно и мне разок Содом посетить.

Как, Федя, на это ты смотришь?

– Когда бы разок. Смотрю, вы тут целый филиал открыли. Это

чтобы на дорогу не тратиться?

– Да. Именно. Чтобы подорожные сохранить.

– Ну, что ж, успехов, – с горечью в голосе, находясь в состоянии

угнетения от всего увиденного и услышанного, сказал Фёдор и напра-

вился на выход.

– Спасибо за искреннее пожелание, – кричал ему в спину Мазы-

марь. – Я бы тебе тоже пожелал, да тебе и желать нечего! Ты же у нас

генерал своей судьбы, сынове отрясённых. У тебя и без пожеланий

всё клеится.

Увидев на белой двери, которую он собирался открыть, нарисо-

ванный синим мелком профиль кудрявого человека с носом в форме

птичьего клюва и подпись «русофоб» красовавшуюся под ним, Фёдор

остановился.

– Кто это нарисовал? – Спросил он и посмотрел на Вадима.

– Ты что? Думаешь, я, что ли? – Не на шутку обиделся Мазымарь.

– 418 –

– А чего ты их защищаешь? – Сказал Случезподпишев, появив-

шийся из спальни в одних трусах. – Все знают, что еврей русского не-

навидит.

Он заявил это гордо, тоном человека, на чью улицу пришёл, на-

конец, долгожданный праздник.

– Если б и так, чем ты тогда лучше? – Спросил Фёдор у Случез-

подпишева, глядя на него с омерзением, и обращаясь к Вадиму, про-

шептавшему «это дурака работа», сказал. – Он, дурак, значит, рисует, а

ты, умный, стоишь и смотришь?

– Да нет. Мы уже спать легли, – стирая мел рукой, оправдывался

Мазымарь. – Мы тоже только что увидели.

Не имея возможности выйти, так как Вадим, стирая рисунок, за-

крывал собой дверь, Фёдор, немного успокоившись, заговорил с Ле-

денцовым.

– Гена, Гена, что ж ты с собой делаешь? – Говорил он. – Куда же

тебя понесло? Так ведь недолго и до того, что захочется руки на себя

наложить!

– Когда я вскрою себе вены или отравлюсь газом, – попробовал

обыграть это Леденцов, – то в гробу положите мне ногу на ногу.

Он лёг на диван, руки сложил на груди, а ноги скрестил.

– Вот так, – сказал он. – Хорошо? Федя, проследишь?

– Прослежу, – пообещал Фёдор.

Леденцов хмыкнул, сел на край дивана, и его вдруг посетила та-

кая внезапная грусть, что Фёдору стало не по себе.

– Мы, Федя, решили за границу податься, – сказал Мазымарь. –

Сначала в Польшу, оттуда в Германию, а потом в Штаты.

– Тю-тю, – подражая паровозному гудку, пропел Случезподпи-

шев и скрылся в спальне.

– Насовсем поедем, – продолжал Мазымарь. – Здесь театр ни-

кому не нужен, кино тоже не дадут снимать. Да, и надоело жить,

ощущая себя ничтожеством.

– Если ты на родине жить не смог, думаешь, на чужбине челове-

ком себя почувствуешь? – Спросил его Фёдор и Вадим от этого во-

– 419 –

проса, как-то потерялся, загрустил и если бы не приход сокурсников

Леденцова, то непременно бы впал в тоску.

Сокурсники пожаловали вовремя, и тем ценнее был их приход,

что пришли не с пустыми руками. Принесли две трёхлитровые банки

с пивом, место распития которого, после ухода Лили из дома, пере-

местилось со сквера ГИТИСа на квартиру к Генке.

Отказавшись от предложенного пива, попрощавшись со всеми,

Фёдор ушёл.

«И что мне до них, заплетённых страстями? – Думал он, выходя

от Леденцова. – У меня своё дело, своя работа. Что я нос свой сую по-

всюду? Ведь, пожалуй, что и деньги-то им не нужны. Появятся день-

ги – придется работать, а так на всё оправдание есть. Нам не дали ра-

ботать. Хотя нельзя так думать. Плохо, что я так подумал о них. Про-

стите, милые меня грешного, простите мне злой мой язык. А всё без-

делье, праздность проклятая. Она, как трясина, засасывает, губит лю-

дей. И как не хочется тебе, Фёдор Алексеевич, идти к Черногузу, но

идти придётся. И, скорее всего, сегодня же».

Идти к Черногузу он намеревался за деньгами, которыми преж-

де, по обоюдному согласию с Вадимом, как бы побрезговали.

О Горохополове и о том, что с ним произошло, Фёдор старался теперь

не думать и откладывал это известие и все мысли о нём «на потом».

Хотя, в глубине души, неслыханное падение и последовавший вслед

за этим разврат Вадима и Геннадия объяснял не столько праздностью,

сколько именно этим преступлением. А точнее, страшным известием