ЛЮБЛЮ

нём массу талантов, «присоветовали» идти учиться на «артиста», что

и сделал.

Его так же отказались прослушивать, мотивируя это тем, что он

уже готовый артист и ему нет смысла терять четыре года на обуче-

ние. Следует идти прямо в театр и показываться там. Не смотря на то,

что это было сказано с издёвкой, говорун принял сказанное за чистую

монету и освободил сцену.

Его сменила девушка с кислой улыбкой и сильным акцентом, за

ней вышел узколобый юноша-крепыш, переминавшийся с ноги на но-

гу, бивший то и дело кулаком в ладонь, прибавлявший к каждому сло-

ву стихотворения слово матерное.

И девушка с акцентом, и юноша матерщинник, и следующие

четверо, все без исключения читали басню «Волк и ягнёнок», а на

просьбу спеть что-нибудь, затягивали «Там, вдали за рекой».

Анна вышла на сцену последней, вышла и сквозь свет, бивший

прямо в глаза, увидела, как на уставших, мрачных лицах комиссии

появились улыбки. Её не стали ни о чём расспрашивать, а лишь кив-

ком головы дали понять, что она может начинать. И Анна стала чи-

тать. Начала со стихов, которые очень любила и кроме коих, в её ре-

пертуаре более ничего и не было. Читала хорошо, уверенно и вдохно-

венно. Читала и видела, как у слушавших её членов комиссии, щёки,

жёлтые, от табака и духоты, наливались кровью, румянились, а ус-

тавшие и поблекшие глаза начинали блестеть, как вишня после дождя.

После того, как закончила третье стихотворение, услышала ап-

лодисменты. Аплодировал кто-то невидимый и мало того, от самых

дверей, этот невидимый, крикнул: «Браво»!

Крикуном оказался мужчина средних лет с обрюзгшим лицом,

одетый в светлый, узорчатый пиджак и чёрные брюки, на шее у него

была повязана зелёная косынка. По тому, как все сидевшие в комис-

– 67 –

сии перед ним залебезили, Анна поняла, что крикун этот у них глав-

ный. А он, обращаясь к ней, попросил спеть и, услышав начало песни,

не выдержал и своим дребезжащим тенорком, стал подпевать. Затем,

мурлыча вальс, попросил покружиться по сцене с воображаемым ка-

валером. И снова хлопал в ладоши, кричал: «Браво!». Пошептавшись

со стриженной, быстро объявил присутствующим, что все кроме Мят-

левой, могут быть свободны и, обращаясь к Анне, стоящей на сцене,

попросил поднять юбку и показать ему свои ножки. Анна покраснела,

но всё же взялась за юбку и приподняла её до колен.

– А зарделась-то! – Говорил главный. – Это хорошо. Есть стыд,

значит, есть и темперамент. Иди, давай, слазь, спускайся.

Спускаясь, Анна слышала слова главного, обращённые к стри-

женой: «Да, скажи, чтобы никуда больше не ходила».

Направившись к выходу, главный вдруг вернулся и, подойдя к

Анне, сказал:

– А ну-ка, приподними юбку, чтобы ножки мне твои посмотреть.

– Виктор Григорич! – Раздался обиженный голос студента Со-

ловьёва. – Да, вы же ж уже смотрели! Сколько можно?

– Да? Неужели? – Виновато спросил Виктор Григорьевич у

стриженой, выстраивая на своём лице гримасу удивления, и получив

подтверждение, сказал студенту, смеясь. – Не беда. На красивые нож-

ки и дважды не грех посмотреть.

Он обнял Соловьёва за талию и, крепко прижав к себе, вы-

шел вместе с ним из помещения, не став более настаивать на под-

нятии юбки.

Женщина, подойдя к Анне, очень тщательно подбирая слова,

стала говорить:

– Анна Михайловна Мятлева, вы допускаетесь на конкурсный

просмотр. Хорошо будет, если к конкурсу, кроме стихов, вы пригото-

вите басню и отрывок из прозы. Если они у вас есть, то дополнитель-

но поработайте над ними, а если нет, приготовьте и не переживайте,

времени до шестого июля достаточно. Вы успеете.

Этот весёлый человек, которого вы только что видели, сам Вик-

тор Григорьевич Романюк. Если поступите к нам, он будет вашим

мастером. У вас, Анна Михайловна, хорошие данные, вы нам понра-

вились. Мой совет, не ходите в другие учебные заведения, нашего

– 68 –

профиля, не тратьте силы. Лучше подготовьтесь основательно к кон-

курсу. Всего вам доброго. До свидания шестого июля.

Выйдя из класса, Анна Риту не встретила. Студент Соловьёв ог-

лашал последние фамилии из новой десятки, которую должен был

вести на прослушивание. У дверей толкались абитуриенты и каждый

что-то говорил, напевал или насвистывал, но только не молчал, как

будто молчание в этих стенах преследовалось.

Сразу с нескольких сторон доносился гитарный перезвон, на не-

го наслаивался шелест судорожно листаемых страниц. Сильные муж-

ские голоса, наперебой кричали с первого этажа, выкликая своего

друга, ходившего по второму и друг, подходя к перилам, отвечал им

тем же, деланным, грудным голосом, говоря, что скоро будет, но

пусть идут его не ждут.

Спустившись на первый этаж, Анна вышла на улицу и прошла

в скверик, где невольно подслушала разговор педагогов.

– Не сажайте вы, Михаил Борисович, им цветов. Какой смысл?

Вытопчут. Посмотрите на клумбу, видите след? – Говорила полная

темноволосая женщина.

– Пусть топчут. Я новые посажу, – отвечал седовласый мужчи-

на, одетый в коричневый костюм.

– Они же, как слоны. Снова затопчут.

– Снова посажу.

Педагоги прошли мимо, продолжая свой примитивный спор, а к

Анне подошёл мужчина средних лет с пухленьким лицом и очками в

роговой оправе, удобно сидевшими на толстом носу.

– Олежек Соскин, поэт, – представился он. – Печатаюсь. Закон-