ЛЮБЛЮ

Два алкоголика, которых в своём азарте она назвала настоящи-

ми мужчинами и показала на них, ставя в пример, первые кинулись

бежать из автобуса. Когда в опустевшем салоне остались лишь Фёдор

и его знакомая, и играть комедию стало не перед кем, картина изме-

нилась. Неожиданно мягко и ласково сказав: «держите», знакомая

свалила из своих рук на грудь и в еле подоспевшие руки Фёдора, про-

дукты. Пакет молока и свёрток с варёной колбасой. И столь же мягко

и ласково попросила:

– Проводите меня до подъезда.

Фёдор проводил, после чего, пришёл домой.

Галины не было, поехала в институт. Дома была Полина Пет-

ровна, варила суп.

– Напугал, – сказала матушка, когда сын неожиданно появил-

ся на кухне.

– Чего улыбаешься? – Добродушно поинтересовалась она и

вдруг, вспомнив о чём-то, что было поважнее женского любопытства,

спросила. – Постой, так ты теперь ночью спишь? – И не дожидаясь

ответа, чтобы не дать сыну возможности отвертеться, постановила. –

Поедешь со мной в деревню!

Услышав про деревню, Фёдор улыбаться перестал.

– Мы договорились, - сказал он.
– Печнику помогать поеду. А с

клубникой – всё. Дочь свою бери, пусть она едет.

– Дочь, как и сын, не припрёшь. Учиться надо, зачёты, экзамены.

– 59 –

– А у меня распорядок. Я сплю днём. Понимаю, что сочинитель-

ство моё за работу не считаешь, но подумай, как я поеду? Что мне,

ночью с фонариком ягоду собирать?

– Сейчас же не спишь?

– С вами уснёшь. Максим пусть едет. В субботу туда, в воскре-

сенье обратно.

– Только Максим и остался, как лошадка безотказная, – посето-

вала Полина Петровна и поставила на стол тарелку с только что сва-

рившимся супом.

– Поешь, пока горячий, – приказала она, - а сама пошла в кори-

дор, к зазвеневшему телефону.

Не торопясь исполнять матушкино приказание, Фёдор прислу-

шался к доносившемуся из коридора разговору.

– Да, как же не беспокоиться, – говорила Полина Петровна по

телефону. – В окно милиционера увижу, вздрагиваю, думаю за ним.

Сколько уже не работает? И ведь уродует себя. Иссох весь, воблу из

себя высушил. Меня не слушает, хоть бы ты с ним поговорил, как

следует. Отвернулся б хоть ты от него. Может это подействует. Здо-

ровый парень, не работает, не женится. Говорю, поехали в деревню,

витаминов поешь, воздухом подышишь. Не могу, говорит, у меня рас-

порядок. Ты, Степан, знаешь, что такое распорядок?

После этих слов, пришедший из кухни Фёдор взял у родитель-

ницы трубку и, шутя, переспросил:

– Так ты не знаешь, что такое распорядок? – После чего, по-

стояв некоторое время молча, сказал. – Подъеду к двум, пообедаем

и поговорим.

– Иди суп ешь, – поспешила сказать Полина Петровна.

– Не хочу. Я Сухомлинский, – ответил ей сын, надевая ботинки.

– Смотри, Сухомлинский. Получишь от сухомятки язву, или за-

ворот кишок.

– У Степана суп поем, – успокоил мать Фёдор и перед тем, как

выйти из дома, призадумался. Пообещав Степану приехать, он тотчас

об этом пожалел. Хотелось спать, постель соблазняла близостью.

«Дорога туда, оттуда, - думал он.
– Устану. Поздно лягу, поздно при-

дётся вставать. А, от этого только сбои в работе».

– 60 –

Единственной положительной стороной поездки была возмож-

ность узнать у Степана телефон Марины, но это можно было бы сде-

лать, не выходя из дома. Слегка подстёгивало любопытство, друг

обещал неожиданных и приятных для него новостей, а ещё насторо-

жил голос. В голосе слышались тревожные нотки. С ним разговаривал

человек, которому надо было выговориться. Из-за чего, в конце кон-

цов, Фёдор и решился ехать.

*

*

*

На перрон Киевского вокзала, из только что подошедшего поез-

да, вышла девушка. Темноволосая, с длинной, до бровей, прямой чёл-

кой, с красивой, ниже пояса, косой и кроткими, тёмно-карими глаза-

ми. Звали её Анной.

Каждому, взглянувшему на неё, сразу же хотелось стать её за-

щитником. Казалось, она настолько слаба, что обидеть её может даже

ребёнок, но это было не так. Обидеть её никто не мог. Кроме умиле-

ния и любви, никаких других чувств она к себе не вызывала. Была

чиста, невинна и находилась под защитой всего небесного воинства.

Асфальт на перроне, по которому Анна шла, казался ей мягким

и белым, напоминавшем коровье масло. С готовностью пропуская те-

лежки, ведомые крикливыми носильщиками и людей стремящихся

опередить общее движение, она шла в потоке приехавших, сияя от

восторга.

Москва, залитая солнцем, была похожа на икону в золотом окладе.

Впервые увидев столицу, она едва ли не плакала. Такое впечат-

ление произвёл на неё блестящий в свете солнечных лучей, прекрас-

ный наш город.

Окружавшие Анну люди, виделись цветами, ожившими ей на

радость, по чьей-то незримой воле. Казалось, что все они улыбаются,

смеются и дружески подмигивают. А, если кто и строил кислые ро-

жицы, так это с той лишь целью, чтобы рассмешить. И от этого ста-

новилось легко, свободно, как бывает только птице, парящей в высо-

ком небе.

И Анна представила себя птицей, летящей над вокзалом, над по-

ездом, стоящим у перрона, над улицами и домами не знакомого, но

– 61 –

такого уже любимого города. И ей было не страшно. Было, как птице,