ЛЮБЛЮ

– К тому, к тому, – многозначительно проговорил Степан, глядя

Фёдору прямо в глаза.

Дворничиху Хавронью, из своего детства, Фёдор помнил очень

хорошо, она жила на первом этаже в том самом подъезде, где жили и

они со Степаном. Помнил, как напившись пьяной, спала в подъезде,

прямо на каменных ступенях и им, мальцам, чтобы пройти домой,

приходилось перелезать через неё.

Помнил, как любила она слушать песни Лидии Руслановой и

конечно то, как беспрестанно жаловалась на соседей. Главное, что

насторожило, при упоминании о ней Степаном, был её трагический

конец. Хавронья, Хаврошка, как все её звали, после многочисленных

жалоб, одну из которых так хорошо запомнил Степан, взяла и удави-

лась на общей с соседями кухне, привязав верёвку к трубе, проходя-

щей под потолком. Весь стар и млад со двора и окрестностей, собрал-

ся под этим окном. Фёдору особенно врезались в память добротные

шерстяные носки дворничихи, которые при выносе тела торчали из-

под простыни.

И теперь, без дополнительных вопросов, Фёдор понял, что Сте-

пан заговорил о главном, из-за чего собственно, и звал.

– 77 –

– Знаешь, Федя, что-то происходит со мной, а что, понять не мо-

гу. Земля с небом поменялись местами. Стал потихоньку с ума схо-

дить. Такая дрянь в голову лезет и что хуже всего, избавиться от неё

не могу. Только не думай, что от этого.

Он щёлкнул пальцем по пустому бокалу.

– Какая дрянь? Чертей, стал видеть? – Не очень ласково спро-

сил Фёдор, сильно к тому времени уставший и поневоле находящийся

в состоянии лёгкого раздражения.

– Нет, – ответил Степан, – не чертей, но что-то похожее.

– И что это?

– Осенний лес.

Фёдор улыбнулся.

– Что же в нём особенного? – Спросил он.

– Да, казалось бы ничего. Прелые листья, голые ветки, а ещё...

Ещё я себя вижу в этом лесу. Представь себе такую картину. Я в

осеннем лесу, по листве, которая скользит, мимо чёрных, мокрых

стволов куда-то иду. Как думаешь, куда? К мёртвому озеру.

– Прямо в сказку? – Прокомментировал Фёдор, опять улыбнувшись.

– Не смейся, – рассердился Степан, – всё это очень серьёзно. Ну,

водоём такой, с мёртвой водой. Ты видел и сам не раз. Вода в них

прозрачная, дно хорошо просматривается, но никто в этой воде не жи-

вёт, ни рыбы, ни растения.

– Теперь понял.

– Прихожу к этому озеру и смотрю на его дно. Смотрю долго.

Все коряги, покрытые бурым илом рассматриваю, каждую мелочь.

Так смотрю, словно это самое важное дело моей жизни, и вдруг, появ-

ляется желание броситься в этот прозрачный, тревожный, покой, в эту

мёртвую воду и взбаламутить её, дать ход, жизнь дать.

– Не страшно?

– Да, какой. Просто влечёт. Так тянет, как никогда и ни на что

не тянуло. Дух захватывает. Это выше всего, выше жизни и смерти.

Такое, чтобы понять, нужно самому пережить, испытать.

Глаза у Степана заблестели, в них появился какой-то странный,

нездоровый огонёк. Почувствовав, что он совсем обессилил, Фёдор

попросил себе пятьдесят грамм коньяку и, без видимых причин разо-

злясь на Степана, сказал:

– 78 –

– Прыгай и баламуть, если тянет. Какие проблемы?

– Вот, – таинственно произнёс Степан, поднимая указательный

палец вверх, и перед тем, как разъяснить это «вот», сходил, взял пять-

десят грамм Фёдору, сто пятьдесят себе, и, выпив свои сто пятьдесят,

неприятно оживляясь, продолжил. – В этом-то всё и дело. Не могу

кинуться в озеро, отсюда и страх, о котором тебе говорю. Понимаешь,

это оказывается не моя фантазия, а что-то само по себе существую-

щее, постоянно преследующее меня. Сам того не желая, я просто ока-

зываюсь пленником этого видения. Я пленник, понимаешь? Среди бе-

ла дня идёшь, переходишь дорогу и, вдруг – бац, поехало. Деревья

мелькают, иду, спешу к своему озеру, в которое прыгнуть нельзя. Ме-

ня же машина может сбить в такую минуту, под трамвай могу уго-

дить. Понял ты, хоть что-нибудь, из того что я тебе рассказал?

С минуту друзья сидели молча, лишь временами поглядывая

друг на друга, наконец, Степан сказал:

– Хочешь знать, почему я разошёлся? Думаешь, слух тот, мни-

тельность моя? Нет. Я слишком сильно любил свою жену. Так нельзя

любить женщин. Это единственная и настоящая причина, и ещё знай,

сегодня ночью Алёнушке звонил.

Алёнушкой, по её роли в «Аленьком цветочке», Степан называл

жену Марину Письмар, с которой разошёлся, официально не разведясь.

– Номер набрал, попал не туда, а второй раз звонить не стал,

передумал.

– Да, видно хорошо тебя вчера припёрло, – сказал Фёдор, пони-

мая, как нелегко было Степану решиться на этот звонок и вдруг ласко-

во, по-матерински нежно, сказал, – прошу тебя, пойди в церковь.

– Да, ну, её, – сразу же отверг предложение Степан. – Я был там

как-то, смотрел, что и как.

– Ну, и как?

– Плохо. Поп с золотыми зубами, тут же лавка торговая, деньги

звенят. Люди снуют туда-сюда, как на вокзале. Смотрю – попу все ру-

ку целуют. А я, как представил себе, что он утром этой самой рукой…

Плюнул мысленно и ушёл.

– Постой, Степан, – взволнованно, но мягко заговорил Фёдор. –

Ты в рот не смотри и руку не целуй, и на звон денег внимания не об-

ращай. Приходи и стой. Следи за службой, найди священника, кото-

– 79 –

рый понравится, а до этого просто слушай певчих. Вот так же, как ка-

кой-то силой тебя к озеру ведёт, так ты себя в Храм силой отведи.