Невидимые

– Не возражаю.

– Я хочу поехать туда с вами и сам все увидеть.

– Тогда поспешим.

***

Под вечер из полицейского участка двинулись на телеге - хоть и медленно, но зато поместилось больше народу. Отправились в сторону погоста, широко раскинувшегося за пределами города.

На месте дорогу вызвался показать священник из кладбищенской часовни - когда его удалось добудиться. Суетливый, юркий.

– Как же так, господа? Ведь то, что вы сказали - чудовищно! Немыслимо! Разве могло прийти кому-то в голову творить столь бесовское богохульство?

– все причитал он, пока полицейские шли по улицам города мертвых.

Его куда больше волновали могилы, чем убийства. Умершие здесь были важнее живых.

Маленькая лачуга гробовщика приткнулась на самом отшибе.

– У вас что, только он работает?

– Так силен, как бык. Им и обходились... Спокойный, трудолюбивый. Не пьет. С ним никогда и хлопот-то не видели! Вы, должно быть, ошиблись.

Толкнули дверь - она легко отворилась. Запахло отвратительно - гнилью и разложением. Священник зажал нос кружевным платком, другую руку приложил к области сердца.

– Боже святый! Прости, господи, что поминаю всуе - но что же там может так смердеть?

Полицейские вместе с Червинским пошли внутрь. Бирюлев не решился. От гнусного смрада и так едва не подгибались колени.

Вместо того он принялся бродить вокруг, не отходя далеко, чтобы не упустить важное. Впрочем, полицейские, набившиеся в лачугу, говорили громко. Бирюлев отлично слышал их брезгливые восклицания.

– Это мышь! Мышь в банке. Ох, тьфу...

– Аккуратнее! Постарайся больше ничего не разбить...

– Червинский! Здесь человеческий череп!

– Рука...

Заслушавшись, Бирюлев оступился. Нога соскользнула вниз, каблук застрял. Пытаясь высвободится, репортер елозил в земле. Оказалось, что он увяз между засыпанным настилом из досок.

Вырвавшись из ловушки, Бирюлев пригляделся и принялся, от нечего делать, отбрасывать землю носком ботинка вдоль линии, начерченной досками.

Поодаль обнаружился деревянный люк.

– Колодец? На кладбище?
– вслух удивился репортер.

– Где?
– Червинский, который, похоже, как раз вышел на воздух отдышаться, подошел ближе.
– Точно. Что там?

Наклонившись, сыщик потянул крышку. Она не поддалась.

– Помогите же, Бирюлев!

Вдвоем они сбросили ее на землю. Понесло сыростью. Червинский лег на живот - прямо на грязь - вглядываясь в темноту.

– Там что-то есть! Принесите фонарь!

Осветив дно пустого колодца, они увидели на земле очертания тела.

– Эй! Ты кто? Живой?

– Ааа...
– застонали внизу.

Женщина?

– Надо туда спуститься, - решил сыщик.
– Кто полезет?

– Нее... Нет. Темноты шибко боюсь, - открестился ближний из подошедших городовых.

– Есть кто смелый?
– Червинский оглядел всю компанию из шести полицейских и Бирюлева.
– А, черт с вами, сам полезу. Несите веревку.

Обвязав сыщика за пояс, городовые медленно спустили его на дно колодца. Он долго возился там, что-то бубня.

– Есть! Вытаскивай!

Поднятый на поверхность Червинский держал тощее, грязное тело в ошметках черного платья. Сыщик уложил его на землю.

– И кто тут?

Находка щурилась от света сумерек, прятала лицо руками и почти беззвучно шипела.

– Елена?
– с изумлением спросил Бирюлев.
– Елена Парижская?

Она дернулась, отняла руку, вглядываясь в Бирюлева светлыми большими глазами. Теперь в ней сложно было признать прежнюю прелестницу - но это точно она.

– Ты убила моего отца, - и что вдруг нашло? Видимо, сказались нездоровая обстановка и события минувших часов.
– Бирюлева. Археолога.

– Опомнитесь! Что за ересь вы несете?! Она едва дышит, - резко одернул Червинский.

– Да... Я...
– глухо и тихо, но внятно шепнула Елена.

18

Держа в руках зеркало, Елена придирчиво рассматривала свое отражение. Похоже, оно ей не слишком нравилось.

Прежде Червинский видел актрису лишь мельком, но был впечатлен. Теперь же от нее осталась лишь тень прежней - исхудавшая, с глубоко ввалившимися глазами, в больничном платье, без грима, со скромной косой.

Впрочем, то существо, которое сыщик больше недели назад достал из колодца, и вовсе мало походило на человека.

Однако она окрепла достаточно, чтобы кокетничать с полицейскими. За исключением Червинского. С ним она уже несколько дней или вовсе отказывалась говорить, или озвучивала ставшую традиционной реплику:

– Боже, до чего вы жестоки! Я почти месяц провела в жуткой яме. Меня похитили! Я жертва! Вы должны наказать преступника, а не издеваться надо мной вашими ужасными вопросами.

Затем Елена всхлипывала, стараясь не кривиться.

После признания в убийстве Бирюлева-старшего ее в большом секрете привезли в заводскую лечебницу. Если уж актриса связана с невидимыми, то стоило соблюдать осторожность - тут все оказались единодушны. Даже газетчик согласился держать рот на замке.

По просьбе сыщиков койку Елены поставили в отдельную комнатенку, потеснив больничные припасы. Душная, жаркая. Помимо летнего зноя за стенами, ее нагревали лампы - а окон не было: свет пациентке пока не рекомендовался.

Двое городовых круглые сутки сидели под ее дверью. Бочинский обычно составлял им компанию. Вслед за ним и Червинский почти поселился в больнице, не сводя глаз ни с актрисы, ни с напарника.

На второй день Елена заговорила. Рыдая, рассказала, как "мерзкий урод" ходил за ней по пятам, а потом похитил и заточил под землей.

– Почему это случилось со мной? Он должен был меня защищать!
– истерично выкрикнула она, захлебываясь в настоящих, лишенных фальши, слезах.

Тюремщик почти не показывался ей на глаза. За все время Елена видела его лишь дважды, мельком, но узнала в нем давнего преследователя.

Она отрицала поругание. Старый сыщик не верил, однако Червинский точно знал, что тут актриса не лжет.

Больше никаких объяснений в тот раз не последовало. Елене сделали укол морфия, и она уснула.