Невидимые
Шрифт:
– Ты один?
– А-а.
– Сколько их всего было?
– А?
– Тех, кого ты закопал за своей лачугой.
Уродливый человек поднял ладони - формой, точно лопаты - и поджал два коротких пальца.
– Восемь? Это с последней или без нее?
Тот самый сыщик, что пожалел в прошлый раз: отдал старую одежду и выпустил.
Из его слов выходило, что полицейские все же добрались до дома и каким-то образом сумели отыскать красивую, сладко пахнувшую бабенку. Но как? Они что, перекопали половину кладбища? А еще обвиняли: дескать, Лаптев оскверняет могилы.
А
– Ы!
– один из поджатых пальцев распрямился.
– Она - девятая?
– А-а!
Когда уродливый человек пытался что-нибудь объяснять, люди обычно ничего не понимали и злились - ведь он не мог говорить, как все. Но этот сыщик - совсем не такой. С ним приятно вести беседу.
В кабинет вошел второй - седой. Первый, как только его увидел, снова будто помешался: опять принялся задавать странные вопросы.
– Как вы выбирали, к кому идти?
– Ыы...
– Вы искали что-то определенное? Фигурку?
– Эээ...
– Кто твои сообщники?
Человек вытянул трубочкой губы и скривился, показывая, что не любит чужое общество.
К счастью, оно уже давно перестало быть насущной проблемой. Он неплохо устроился на тихом кладбище: обустроил лачужку, а потом и колодец выкопал там, где точно не могло быть воды.
Никто к нему не ходил. Священник из местной часовни в чужие дела не совался, помощника обещал не брать. Они вообще друг друга хорошо понимали: обоим лишние глаза ни к чему. Да и работал уродливый человек за троих - со всем справлялся.
А что платили мало, так не беда. Уж на кладбище всегда можно подзаработать. Студенты - покупатели постоянные, щедрые да нелюбопытные. Когда могильщик просил хлороформ - всегда делились, и никогда не спрашивали - зачем.
– Ну, Николай... И как он, по-твоему, ответит? Его надо так спрашивать, чтобы можно было кивать: либо "да", либо "нет", - седой неодобрительно покачал головой.
– Вы правы, Тимофей Семенович. Давай-ка покажи: сколько человек с тобой работало?
Человек почесал старые ожоги на голове, подумал, поднял два пальца: он да священник.
– Двое. Хорошо.
Старик, захватив со стола кипу бумаг, отправился восвояси.
– Но для чего она тебе понадобилась? Ведь ты же не мог?
Человек кивнул и вздохнул, вспоминая тело последней обитательницы колодца.
До чего же ее хотелось! Но увы: нечем. О том пару десятков лет назад позаботились малолетние уличные разбойники.
Приют, где он воспитывался, находился над самым оврагом. Многие сироты родились там, внизу - и сбегали назад, едва только начинали ходить. Ловко перелезали по дереву через высокую ограду. Без них становилось лучше - да только они возвращались, подкарауливали и мучили тех, кто остался.
В то время уродливый ребенок еще не успел вырасти и окрепнуть настолько, чтобы его боялись. Он был вечной мишенью для издевательств - но прежде никто не заходил так далеко.
Сперва его избили и искалечили, а потом подожгли. Повезло, что повар понес на задний двор котел помоев. Благодаря ему человек тогда в третий раз родился. Второй случился, когда мать оставила на ступенях приюта. Кем
бы она ни была, все же не выбросила и не задушила уродца.– Тогда зачем? Что, тоже медикам продавал?
Человек покачал головой. Нет, их тела студентам совсем не нравились, поэтому он и обустроил позади лачуги собственное маленькое кладбище.
Он соединил большие и указательные пальцы вместе, приложил к глазам - будто очки надел, и наклонился, словно заглядывал в яму.
– Ты за ними наблюдал?
– А!
Да! Ничего не могло быть лучше, чем, лежа на земле, смотреть на них в щели между досками. Как они бьются на дне в рыданиях, зовут на помощь, пока не сорвется голос, раздирают в отчаянии свои платья и волосы...
Иногда они держались очень долго - порой много месяцев. Но наступали холода - и гостьи, как летние бабочки, погибали. Приходилось дожидаться новой весны.
Человек не любил зиму.
Но иногда они умирали гораздо раньше, чем полагалось. Так вышло и с предыдущей.
Человека поймали полицейские, когда он доставлял богатого пожилого барина. Его закопали накануне утром. "Похищение умершего, преданного земле" - так вот они и сказали.
Его посадили в участке - да и, как водится, позабыли. А там поганый народ подобрался. Не боялись они - потому как их было много - и вовсю творили мерзкие вещи, ненамного лучше, чем в детстве.
Вот этот самый сыщик, что сейчас задавал вопросы, когда прознал да увидел, так и сжалился: дескать, хватит уж с Лаптева наказания.
До чего же человек спешил тем утром... Торопился убраться как можно дальше от проклятого участка - и поскорее вернуться домой, к своему колодцу. Но увы, опоздал: бабенке хватило всего-то дней десяти, чтобы умереть - от голода, а, может, отчего-то еще.
А ведь он в тот раз планировал посадить вместе сразу двоих. Такого еще прежде не делал, но очень хотел попробовать.
К той, последней, уже несколько месяцев присматривался.
– Расскажи-ка мне еще немного про Елену из театра.
– Уу?
– Та, кого мы у тебя нашли.
Человек звонко причмокнул.
– Красивая?
– А-аа!
Нет, он никогда не хватал абы кого: всегда выбирал самых лакомых. Долго бродил по улицам и перебирал.
Когда встречал подходящую - подкрадывался все ближе и ждал. Каждая хоть раз, да оставалась одна - и тогда человек забирал ее.
Но та, последняя, была особенно хороша.
Он увидел ее, когда возвращался домой ранним утром, отвезя тело на дальнюю окраину. А она - яркая, нарядная, точно птица - как раз выпорхнула из какого-то дома.
Человек даже остановился, чтобы получше ее разглядеть. Но она не заметила: поспешила к повозке. Хороша!
– Где ты ее встретил?
Человек показал рукой на окно.
– На улице. Когда? Нет, не так... Давно?
Он усердно кивнул.
Человек стал ходить за нарядной птицей следом, обычно туда, где она бывала чаще всего - в большое деревянное строение у сквера. Там всегда кишели людские толпы - и это не нравилось, но как-то раз он отважился войти внутрь. Попытался обнять свою будущую гостью, но она, как и следовало ожидать, в ужасе убежала, до безобразия перекосив красивое лицо.