Паладин

– Что заставляет тебя заниматься всей этой чепухой? Тратить силы и время? – спросил Солигост. – Совесть? – Крэйвел не ответил, он продолжал настойчиво держать кружку перед лицом собеседника. – Совесть, как и любое другое чувство, имеет мало общего с рациональностью, не ставь ее превыше других. Совесть нам врет, Крэй, – продолжил Солигост. – Я ведь был совершенно убежден, что поступаю по совести, помогая родному брату. Он казался мне лучшим из нашей семьи, первым узревшим и ощутившим на себе гнилую природу божества, которому молится весь Селирест. Я думал, он станет спасителем, а он превратился в безумца. Именно глас совести не давал мне убить его. Именно глас совести сейчас не дает мне поесть. Если ты думаешь, что совесть не может обратиться в демона, ты ошибаешься. Лучше сосредоточиться на результате, даже если совесть придется запачкать.

– Впечатляющая речь, мои аплодисменты, – насмешливо ответил Крэйвел, выслушав этот монолог. – Обязательно расскажи все это Джесси. Но сначала поешь.

Ненадолго повисла пауза, заговорить Крэйвелу зубы не вышло, Солигост размышлял, как ему поступить, а Крэйвел ждал. В конце концов, Солигост поддался на его уговоры и, зажмурившись, выглотал все содержимое кружки в один присест.

– Ну как, вкусно? – с усмешкой поинтересовался Крэйвел.

– Для наказания сойдет.

Они посмеялись.

После этого визита Крэйвел настоял на том, чтобы Солигоста кормили какой-нибудь подобной мешаниной, которую ренегат мог бы залпом выпить и забыть. Это, конечно, выбивалось из привычного протокола содержания заключенных, но учитывая ситуацию, можно было сделать исключение.

Крэйвела пускали к Солигосту беспрепятственно по первому требованию, у Крэйвела, как у древнего паладина с безупречной репутацией, был уникальный статус, который открывал ему многие двери, даже в инквизиторскую темницу, где содержались самые опасные враги Селиреста. Не было никого, кто возразил бы, ведь после того, как Солигоста навещал Крэйвел, ренегат становился более сговорчивым и послушным. Это значительно облегчало работу дознавателям, которые допрашивали клятвопреступника обо всем, что он пережил за всю свою долгую жизнь. Летопись получилась гигантская. Только на создание черновика ушла пара недель.

А вот пропихнуть в темницу Джессвела оказалось сложнее. Крэйвел бодался с несколькими инквизиторскими чинами много дней, чтобы добиться их встречи. Но труды увенчались успехом. Джессвел был очень рад возможности навестить кумира. Хоть они и увидятся вновь на суде, это будет уже совершенно иной формат встречи, так что этот визит можно было бы назвать прощальным.

Солигост выполнил просьбу Крэйвела. Проведя целый день с Солигостом, обсудив с ним все, что давно хотелось, Джессвел успокоил свою душу и оставил этот якорь позади. Солигост убедил его отнестись к ситуации отстраненно, как к ценному уроку и использовать полученный опыт во благо. Крэйвел наблюдал за Джессвелом на протяжении всего судебного процесса и не заметил, чтобы парень нервничал или негодовал, тот был спокоен.

Суд проводился не в привычном судебном зале, где обычно проходили все судебные дела особой важности, а в театре — столь велико было число присяжных. Было очень много людей, которых это дело касалось лично, и они сочли бы за оскорбление, если бы их не пригласили, так что пришлось мириться с таким количеством народа.

В зале присяжных собралось много потомков семейства Фрайхрайт. Все, кого Солигост мог бы знать лично, уже давно были мертвы. Костяк семейства, обитателей родового поместья, непосредственных исполнителей клятвы перед Сельей, Солигост когда-то сам перебил. Те события похоронили репутацию фамилии. Обычно в Селиресте наследование фамилии было вопросом обсуждения супругов, порой бракосочетание срывалось уже на этом этапе, влюбленные не могли поступиться семейным тщеславием ради друг друга. Но от фамилии Фрайхрайт все открещивались при первой же возможности.

Присяжные имели самые разнообразные фамилии, но многие из них были дальними родственниками Солигоста. Им посчастливилось избежать его карающей длани, но тень ренегата преследовала их всю жизнь в виде шепотков за спиной и сплетен. В глазах присутствующих можно было увидеть волнение и даже ужас от вида этого древнего призрака во плоти. Им не верилось в то, что он действительно существует.

Впрочем, грозным и пугающим Солигост совсем не выглядел. Этому человеку доспехи явно шли больше, нежели светский наряд. Истощенный и удрученный, смиренно ожидающий неизбежной участи. Его умыли и причесали, прилично одели, Крэйвел уже и не помнил, когда видел его таким опрятным в последний раз, Джессвел так вообще видел его таким впервые. Но все это столичное изящество не могло утаить безысходности в его душе, которую ренегат даже не пытался скрывать.

Список его прегрешений был огромен. Но зачитали его целиком, смакуя каждую строчку. В каждом из этих обвинений Солигост признался и раскаялся, судя по всему, вполне искренне. Затем очень долго свидетели давали показания. Некоторым присяжным тоже позволили высказаться, а также тем, кто имел хоть какое-то отношение к наследию рода Фрайхрайт, Солигост публично отрекся от всего, что мог унаследовать хотя бы в теории. Затем инквизиторы, жрецы и судьи удалились на совещание. Солигост дремал, присяжные шептались.

Судья, готовая огласить вердикт, видела кровожадный огонек в глазах присутствующих паладинов, орден желал смерти Солигоста, он потерял немало бравых воинов, пытаясь покарать ренегата, многие из присутствующих потеряли друзей и любимых по прямой вине Солигоста, либо же по косвенно связанным с ним причинам. Но все же итоговым вердиктом была не казнь.

Сначала Солигосту дали последний шанс покаяться. Это вызвало тихую волну негодования в рядах присяжных, особенно паладинов. Пусть Солигоста и значительно ограничивали в возможностях и свободе передвижения, обязали всегда пребывать в компании инквизиторов-надсмотрщиков, но все же его были согласны вернуть на службу Селье.

Солигост был удивлен этим предложением не меньше. Вроде бы Селирест не претерпевал дефицита паладинов, как это было в молодости ренегата, с чего бы кому-то цепляться за его жизнь? Тем ни менее, он отказался.

– Я не хочу служить Селье, и вообще кому бы то ни было, – заявил он. – Я согласен с тем, что мне есть за что просить прощения, но даже если я буду прощен, я бы предпочел, чтобы меня просто освободили от уз, которые связывают меня с Сельей.

Последнее он сказал с ноткой угрозы. Слушатели поняли, что в случае возвращения в орден, он проведет манифестацию заново, предавая Селью вновь, лишь бы не служить ей.

Суду потребовалось еще одно совещание. После него в зал вернулись уже с эмиссаром Сельи. Появление крылатой девы вызвало небывалый ажиотаж. Люди бросились низко кланяться и с маниакальным подхалимством выражать эмиссару лояльность. Крэйвелу это показалось несколько странным. Он, конечно, понимал, что перед ними посланница богини, но к чему так унижаться?

Солигост видел сложившуюся ситуацию несколько лучше. Он окинул присутствующих презрительным взглядом и одарил эмиссара не менее презрительной усмешкой. Для паладинов и жрецов контакт с богиней был привычным делом, взаимовыгодным сотрудничеством ради общего блага. Для знати же Селья была социальным лифтом. И любой контакт с ней аристократы стремились обратить в преимущество в их бесконечных крысиных войнах. Солигост знал это слишком хорошо, его семья была самым отвратительным воплощением этого порока.

– Нравится? – спросил Солигост, обращаясь к эмиссару и кивая в сторону пресмыкающихся аристократов.

Судья гневно рявкнула на него, но эмиссар поспешила примирительно выставить перед собой ладони, призывая собравшихся к порядку.

– Солигост Фрайхрайт Нершер, – мягко обратился к ренегату эмиссар.

Крэйвел понял, что ему пора выбираться из этого серпентария, когда услышал вместо Нершера название Ронхеля, хотя он точно знал, что эмиссар не могла так оговориться. Паладин и так страдал весь суд от нездоровых мыслей и необъяснимой тревоги, а сейчас это состояние достигло апогея. Среди прочих голосов ему все чаще слышался голос настоятеля Нарвара или Арчибальда, а последнего он то и дело замечал в толпе присяжных, благо тот хотя бы не болтался в петле, а просто тихонько сидел и даже улыбался Крэйвелу. Свой спасительный браслет Крэйвел забыл, так как надел городскую одежду, а украшение осталлсь на латной перчатке.