Поэмы. Драмы

Прекрасным и живым и вместе нежным

Всех лучше маменька. «Ты будь прилежным,

Егор, — учись! возьму тебя на бал...» —

Так батюшка, когда еще езжал

И сам в собранья, скажет мне, бывало, —

И я учусь! — Случалось, на день мало,

Что зададут дня на три. Вот мы там...

Как весело! хозяйка рада нам;

Хозяин батюшку за вист посадит,

Меня же поцелует и погладит

И — детям сдаст; они меня в буфет,

Мне нададут бисквитов и конфет,

Потом подальше от больших составим

И мы кадриль свой или где добавим

И в их кадрили пару... А теперь?

Один я здесь, не человек, а зверь,

Нет, хуже зверя... гадкий, неопрятный,

Бессовестный, бесчестный и развратный,

Безжалостный располагает мной!

Злодей! — но как он хочет, а с часами

(Тут сызнова я залился слезами)

Никак, никак я не расстанусь, — нет!»

Аптекарша Der arme Junge!^[75]

Священник Горесть первых лет

Живее всякой горести, — но, к счастью,

Быть долго под ее суровой властью

Нельзя ребенку: сон, отрадный сон,

Слетев, как ангел божий, плач и стон

В устах еще дрожащих прерывает;

Очей младенцу он не отирает;

Еще струятся слезы, бурно грудь

Еще вздымается, а уж заснуть

Успел малютка, уж куда-нибудь,

Сердечный, как цветок, росой смоченный,

Головкой прикорнул отягощенной.

И вы заснули? так ли?

Егор Львович Точно так:

В немой, бездонный, благотворный мрак

Унылая душа моя нырнула,

В тот тихий край спаслась, где из-за гула

Земного страха и земных страстей

Эдема песни отозвались ей.

Друзья, дивитесь? вы таких речей

Высокопарных от меня не ждали?

Но раз и навсегда: язык печали

И вдохновения, язык тех дум

Таинственных, которых полон ум,

Мне кажется, от посторонней силы

Заемлет на мгновенье мощь и крилы,

Чтобы постичь и высказать предмет,

Для коего названья в прозе нет,

Язык тех дум не есть язык газет...

Вам расскажу мой сон: нависли тучи,

Катился гром, забрел я в лес дремучий;

Нет выходу. — Из лона тьмы ночной

Волков несется кровожадный вой;

Во мне, тоской неизреченной сжато,

Замлело сердце: тут одежда чья-то

Мелькнула белая из-за ветвей, —

И тише стал и гром и рев зверей.

Вдруг звон послышался мне погребальный,

А после голос слабый и печальный,

То голос матушки, и вот слова:

«Прости мне грех мой — ах! твоя вдова

Тебя, блаженный, молит о прощеньи. ..»

Я ждать: ответа нет; а в отдаленьи

Не умолкает стон... Как ей помочь?

Как до нее дойти в такую ночь

В бору дремучем? — Рвуся в дичь густую;

Во что бы ни было спасу родную;

Вперед — и вот упал я в страшный ров;

Гляжу — и стая яростных волков

Передо мною, а вблизи могила;

Скрежещут звери; — что же? завопила

И жалостнее прежнего она.

Все забываю, ею мысль полна.

«Прости, отец!» — взываю. «Прощена!» —

Вдруг раздалось, — и где же лес и логов?

Где гроб и мрак? — Средь радужных чертогов

Стоят передо мной отец и мать;

Смеясь и плача, их стремлюсь обнять...

Но вот они при чьем-то дивном пеньи

Все выше в плавном, сладостном пареньи —

И вдруг в дыму исчезли золотом.

Аптекарша Пречудный сон, пречудный! — а потом?

Егор Львович Очнулся я в конуре Чудодея...

Но потемнела ближняя аллея;

Не рано — мне же за перо пора:

Я много писем получил вчера...

Аптекарша А продолженье вашего рассказа?

Егор Львович Сударыня, уж до другого раза.

Аптекарша По крайней мере просим закусить.

<