Поэмы. Драмы

Объедки, корки выброшены были

И смыл слои тяжелой, черной пыли

Со стен, окошек полуинвалид,

Жилец того же дома; новый вид

Все приняло в чертогах аудитора.

Я был: «Мой друг, мой милый, вы», — Егора

Без Львовича не говорили мне.

Меня расспрашивал он о родне,

О наших связях, об отце покойном,

И в языке его благопристойном

Я даже грубых не слыхал речей.

Священник Конечно, полагал ваш Чудодей.

Что выгодны ему такие меры;

Он ждал награды.

Егор Львович Я не этой веры;

Не из большого бился он: был сдан

Ему, да без ключей, мой чемодан;

А сверх того, отец мне в именины

(Весною, в самый год своей кончины,

Уже больной, уже лишаясь сил)

Часы — и золотые — подарил.

Жена бранит меня за отступленья;

Однако про часы те, с позволенья

Ее и вашего, мои друзья,

Поговорить считаю нужным я:

«Храни их и носить их будь достоин, —

Мне дар вручая, молвил дряхлый воин, —

Мой сын, и тяжелы и без красы,

Но верны эти древние часы.

Случалось, дни страданья и печали

Угрюмые они мне измеряли;

Не утаю, бывал и слаб я, — да!

Мгновенья же злодейства и стыда,

Бесчестного мгновенья — никогда

На память стрелка мне не приводила.

Часы — наследство: приняла могила

Того, кто умирающей рукой

Мне дал их... дядя твой, мой брат, герой,

Зарытый под стенами Измаила...

С ним смерть меня на время разлучила,

Но скоро смерть соединит же нас;

Мой друг, мне скоро знать, который час,

Не нужно будет. — Ты же, верный чести,

Служи отчизне и царю без лести;

Часы свои все освящай добром,

Все чистой совестью». — Меня потом

Покойник, как завесть часы, наставил,

Поцеловал, поднялся и прибавил:

«Не забывай, Егор, отцовских правил».

Как я берег часы те, что мне вам

И сказывать? — А их прибрать к рукам

С ключами был мой Чудодей намерен.

Но даже он (я в том почти уверен)

Меня бы пожалел, когда бы мог

Вообразить, сколь был мне сей залог

Любви отца бесценен.

Саша Друг, не знаю;

А мне сдается, будто негодяю

Ты лишнюю оказываешь честь.

Егор Львович Быть может; приговор же произнесть

Над ним другие могут: оскорбленный,

И о вине забытой и прощенной, —

Судья пристрастный. Взять часы хотел,

Для явного ж разбоя был несмел

Мой Фрол Михеич. Может быть, сначала

И думал: «Мать кому ж нибудь писала

Из здешних их знакомых о сынке.

Найти его у нас на чердаке,

Конечно, нелегко, но все возможно;

Итак, примусь за дело осторожно...»

Я был ребенок, слаб, в его руках,

Доверчив, совестлив; но о часах

Все долго спорил, только из терпенья

Его не вывел, впрочем, подозренья

И тени не было в душе моей.

Когда бы было, я, кажись, скорей

Расстался бы и с жизнью, чем с часами.

Священник По крайней мере в обхожденьи с вами

Не вдруг же он переменился.

Егор Львович Вдруг,

В тот самый день. «Мой милый» и «мой друг»

Еще с неделю слышать мне случалось;

Но вы — то и в помине не осталось:

Егора Львовича сменил Егор,

Увы! сменил (и скоро) до тех пор

Никем не говоренный мне Егорка.

Объедки редьки, лук, селедка, корка

Опять везде явились; грязь и пыль

Берлогу вновь одели, вновь бутыль

На волю вызвана из-под постели.

Михеич думал: «Ведь достиг я цели;

Комедии конец!» Он встал, в карман —

Часы и деньги, и ушел, и, пьян,

В свой терем воротился ночью поздно.

Уж спал я: но злодей завопил грозно:

«Вставай, щенок!» — Я вздрогнул, но ушам

Не мог поверить: не к таким словам

Меня в дому отцовском приучили.