Поэмы. Драмы

Однажды объявил какой-то дядя,

Который прежде в дом наш не езжал.

«Помилуйте! ребенок слишком мал!» —

Сказала матушка, меня лаская.

Но вот прошла неделя и другая, —

И уступила матушка родне:

И вдруг дорогу объявили мне.

Самой ей ехать было невозможно:

Как тайну ни хранили осторожно,

Проговорился кто-то из людей,

И я узнал, что маменьке моей

Земляк-помещик предлагает руку,

Что потому она и на разлуку

Со мной решилась. Горько плакал я,

Скорбела детская душа моя

Недетской скорбью. Я молчал, но взоры

Ребенка выражали же укоры;

А иначе зачем бы на меня

Взглянуть было нельзя ей без огня

Румянца быстрого и без смущенья?

Сдавалось, что пощады и прощенья,

Раскаянья и горести полна,

У сына просит с робостью она.

Саша Несчастная! о ней почти жалею,

Но с кем же ты поехал?

Муж Казначею

Стоявшего в Ж<итомире> полка,

Поручику, который сдалека

В родстве с роднею нашею считался

И по делам в столицу отправлялся,

Ему, чужому, на руки отдать

Дитя свое уговорили мать,

Любившую меня, но молодую.

Она вдалась в доверенность слепую

Не стоившим доверенности.

Саша Да!

Но как, пускай была и молода,

Ей заповеди не понять священной,

Всем матерям понятной, непременной,

Вложимой богом в сердце, в душу, в кровь

Всех матерей? — Не годы, а любовь,

Не мудрость и не опытность, а чувство

Вдыхает в нас нехитрое искусство,

Однако недоступное уму:

Всем жертвовать дитяти своему.

Муж Поручик мой был, впрочем, славный малый:

Пехотный франт, развязный и удалый,

С размашкой и поднявши плечи, он

Умел отвесить барышням поклон;

«Я все сидел-с», — умел сказать с улыбкой,

Когда попросят сесть; жилет ошибкой,

Случалось, расстегнуть, но не затем,

Чтоб выказать, как уверяли, всем

Узорчатый платочек под жилетом.

Обласканный большим и малым светом

Ж<итомир>ским, любезен был, речист,

Играл в бостон, а иногда и в вист

С товарищами, даже в банк грошовый.

Майора-банкомета лоб суровый

За картами смутить его не мог;

Он полагал: «Владеет смелым бог!» —

«Атанде и плюэ!» — кричит, бывало.

И не робеет. — Этого все мало:

Бренчал и на гитаре молодец;

И должен же сказать я наконец,

Что он, хотя и сам не сочинитель

И не знаток, а был стишков любитель

И толстую для них тетрадь завел.

Он, я, денщик и пудель их Орел

Уселись в старой дедушкиной брычке.

Не подарил (у дедушки в привычке

Дарить что не было), но, чтоб свое

Явить усердье, наш старик ее

За что купил, за то и продал дочке.

Простились, тронулись. При каждой кочке

Я охал; но смеялся ментор мой;

Я охать перестал. Тебе иной

Весь описал бы путь свой до столицы:

Поэт приплел бы к былям небылицы;

Смотрителей станцьонных юморист

На сцену вывел бы; статистик лист

Итогами наполнил бы. Но мне ли

Бороться с ними? — Скоро долетели

До Петербурга мы, — и ничего

Достойного вниманья твоего

Со мною не случилося дорогой.

Зато по истине, и самой строгой,

Вдруг закружилась голова моя,

Когда увидел напоследок я

Тот город величавый и огромный,

Перед которым наш Ж<итомир> скромный

Явился мене деревушки мне.

Не знал я: наяву ль или во сне

Смотрю на эти пышные громады?

По ним мои восторженные взгляды

Носились и терялись; мне дворцом

Едва ли не казался каждый дом,

Все улицы казались площадями,

Портные и сапожники князьями

И генералом каждый офицер.

Я рад, что не писатель; например:

Мой первый въезд мне не прошел бы даром,

Блеснуть умом и новизной и жаром