Поэмы. Драмы

А хлопотать, кажись, я хлопотал,

И дома быть случалось мне не много».

Тут усмехнулся аудитор, но строго

Зато взглянул поручик на него

И продолжал: «Егорушка, всего

Не сделаешь на свете по желанью;

Но ты свидетель моему старанью,

Ты, знаю, лихом не помянешь нас...

Я маменьке поклон свезу от вас.

Прощай, любезнейший!» — От удивленья

Без языка, без мыслей, без движенья

Поручика глазами мерил я;

Поцеловались между тем друзья:

Наш сел с Орлом в повозку и с Иваном,

И был таков! Меня же с чемоданом

В свое храненье принял Чудодей.

Саша Бедняжка!

Муж В доме матери моей

Не слишком были велики покои,

Но все красивы: утварь и обои

В них заказал покойный мой отец.

Андрей сказал мне, что и образец

Сам он нарисовал, сам за работой

Смотрел и этой нежною заботой

Он счастлив был, когда был женихом.

«Кто барина бы назвал стариком

В то время? — восклицал седой дворецкий. —

И прежний вид воскреснул молодецкий,

И вспыхнул прежний блеск в его глазах,

Тот блеск, который был злодеям страх,

А в подчиненных проливал отвагу.

Жениться и с полком прорваться в Прагу,

Конечно, разница, да дело в том:

Покойник был и храбрым женихом,

И храбрым воином в пылу сраженья».

Прав был Андрей, а молвил, без сомненья,

Совсем не то, что думал.

Саша Отступленья!

Муж Не дальные. — В родительском дому,

Скажу короче, взору моему

Все представлялось в благородном, стройном,

Изящном виде; в скудном, все ж пристойном

Был домик, где в столице на постой

Расположился казначей со мной.

Но то, что называл своей квартерой

Мой новый ментор, аудитор, пещерой,

Конюшней, хлевом назвал бы иной.

Мы взобрались по лестнице крутой

В его жилище: там и смрад, и холод,

И беспорядок, и разврат, и голод,

Казалось, обитали с давних пор.

Сухие корки хлеба, грязь и сор,

В бутылке свечка и бутыль другая,

Огромная, с настойкой, черновая

Какая-то бумага под столом,

Стул, опрокинутый перед окном,

В углу кровать о трех ногах, которой

Сундук служил четвертою опорой,

А на полу запачканный кафтан,

Чернильница и склеенный стакан.

Все это под завесой мглы и пыли:

Вот чем приведены в смущенье были

Глаза мои, когда мне Чудодей

Впервые дверь обители своей

С улыбкой отпер вежливой и сладкой.

«Где мне присесть в берлоге этой гадкой?

Неужто здесь мне жить?» — подумал я

И был готов заплакать. Мысль моя

Не скрылась от догадливого взора

Второго Диогена — аудитора,

И он мне первый преподал урок:

«Я беден — так! но бедность не порок».

Сплошь все портреты Нидерландской школы!

И быть поэтом хочешь? — Где ж глаголы,

Падущие из вещих уст певца,

Как меч небесный, как перун, — в сердца?

Ребенок плакса, да негодный нищий —

Чудесные предметы! — сколько пищи

Воображенью! — Стало, без ходуль

Уж ни на шаг? детей ли, нищету ль

Уж ни в какую не вмещать картину?

Но часто пьет и горе и кручину

И кормится страданьем целый век

Отчизны честь, великий человек...

Чернят живого, ненавидят, гонят,

Терзают, мучат; умер — и хоронят

Его по-царски; все враги в друзей

Мгновенно превратились; мавзолей

Над ним возносят, — очень бесполезный;

О нем скорбят и тужат в песни слезной

И ставят всем дела его в пример.

Питался подаянием Гомер,

Слепой бродяга, а ему потомство

Воздвигло храмы... Лесть и вероломство

И зависть Фокиона извели:

«Он украшенье греческой земли!» —

Потом убийцы восклицали сами.

Так было в древности. А между нами?

Что говорит Сади (не помню где)

Об оной глупой, пышной бороде,