Солнце больше солнца

– Все, кто тут есть, должны собраться в доме и быть там до моего распоряжения! Если хоть кто, хоть ребёнок, попытается отсюда ускользнуть, не плачьте!

Приехавшие деловито, без шума, заняли двор, отправились в сарай и принесли лошадям сена, не распрягая и на рассёдлывая их. Тусклый день растворялся в потёмках. Вскоре за елями тишину полоснул свист - за ворота выскочил Сёмин, свистнул в ответ. Перед ним как из-под земли выросли два малолетка в лохмотьях, в опорках и были мигом проведены к Рябову, который прохаживался меж подводами.

– В избе мужики. Двое выходили поссать, потом ещё один, - подросток постарше сказал с той значительностью в голосе, с какой говорят о необычайно важном, таинственном и опасном.

Второй добавил:

– В стойле лошадям тесно. Мне так и слышалось!

– И что ты расслышал?
– с сомнением сказал Рябов.

– Сами увидите, что там не одна и не две лошади, а больше. У меня ухо вострое!
– напористо заявил подросток.
– Мы зря, что ли, были у соседей во дворах и к старику заходили во двор!

Подбоченившийся Сёмин спросил с горловым смешком:

– Кто-нибудь вам что-нибудь дал?

– Никто ничего! Старик сказал - сами ремни варим и сосём!
– ответил лазутчик, а другой, что постарше, вставил: - А у самого к бороде крошки прилипли.

Давеча Илья Обреев сообщил: люди Шуряя не приводят всех своих лошадей к Кошакову, некоторых оставляют на попечение живущих в Милюткино подружек. Сказал Обреев и об отсутствии у Кошакова собаки. В нынешнюю голодуху собак в деревне поели, и заведи старик одну - это всем мозолило бы глаза.

Илья рассказал, как выгодно для бандитов расположен двор Кошакова. Заднее окно избы смотрит в огород, замкнутый забором, под забором прорыта канава, что ведёт в горловину оврага. Грянь тревога - шайке бы только промызнуть в овраг! а уж там поди поймай.

Поэтому теперь по обдуманному плану пять чекистов верхом и двенадцать красноармейцев на подводах отправились кружной дорогой к дальнему концу оврага. Им предстояло пешим ходом спуститься в него и устроить засаду на бандитов, которые нырнут в горловину.

Рябов с другой группой чекистов и красноармейцев, взяв с собой Неделяева и Обреева, въехал в Милюткино, как только легла темнота. С Рябовым были и оба подростка.

Жители в избах, за неимением керосина и свечей, сидели при лучинах. Деревня замерла, голодная, нищая, запуганная. Над ней за негустым облаком светлела блеклым пятном луна. Земля, кое-где прибелённая снегом, окаменела от мороза. Рябов ехал на жеребчике шагом, подросток постарше, забежав вперёд, обернулся:

– А отсюда крадком!

Лошади и телеги были оставлены, шагов двести до двора Кошакова группа шла молча, осторожно ступая. Когда стали перелезать через забор, с другого конца улицы долетели женские голоса, в темноте различились фигуры. Обреев прошептал:

– Это девки идут в гости на ночёвку.

Те разглядели людей у забора, прянули назад, топоток быстро затих.

– Ни одна не взвизгнула - умные!
– насмешливо сказал Сёмин, тихо, со вкусом, матернулся.

Чекисты и солдаты во дворе прилегли наземь, навели винтовки на дверь избы. Рябов, у которого был маузер, примкнул кобуру-приклад к рукояти пистолета. Безоружный Илья Обреев приник к земле подле Неделяева. Кругом опять затосковала стылая тишина. Один из чекистов подбежал к окну избы, закрытому ставнем, постучал в него рукояткой нагана и, когда окно за ставнем приоткрылось, позвал:

– Дед Ипатыч, впусти гостя!

В ответ послышалось насторожённое:

– Кто такой?

– А то не признал?

В избе, видимо, перешёптывались; раздалось:

– Не знаю таких, кто по ночам бродит.

Чекист прижался к стене избы сбоку от окна, произнёс громко и резко:

– Чека! Откройте дверь и выходите!

В избе ворохнулся шум, сплелись приглушённые голоса, пошла суета. Чекист крикнул:

– Повторять не буду!

Рябов сказал своим, лежащим справа и слева от него:

– Залп по счёту три!
– и стал считать.

Воздух разорвали слившиеся выстрелы одиннадцати винтовок и маузера - дверь избы тряхнуло, все пули пробили её насквозь.

– Беглым!
– приказал Рябов и вновь нажал на спуск пистолета.

Неделяев, как и остальные, истратил обойму своей винтовки, одним из первых кинулся к избе: дверь, превращённую в решето, разбили прикладами, вломились в сени, принялись палить во внутреннюю дверь, вышибли её и из сеней, полных пороховой гари, ворвались в кухню. В свете керосиновой лампы на полу лежал на спине человек в пиджаке, из пулевой раны над ухом струилась кровь, из носа выступила слизь, а глаза были обращены в разные стороны, что невозможно у живого. Маркел, поражённый, невольно склонился над трупом, услышал изумлённый возглас Сёмина:

– Как буркалы развело!

Голос Ильи Обреева отразил чистосердечное усердие:

– Это Шуряй.

По обе стороны убитого лежали наганы, выпавшие из рук; человек собирался пострелять в чекистов, но встретил пулю, пробившую дверь. К стене жался высокий старик с длинной тёмной бородой, глядел яростно. На лавке, ёжась, клоня голову, сидела женщина в чёрном платке, лица не было видно.

Илья Обреев указал на старика:

– Хозяин Спиридон Кошаков, - кивнул на женщину: - Жена его сына.

От печи накатывал жар, на столе лоснилась жирком свежесваренная задняя половина бараньей туши. Рябов, Сёмин, Маркел и другие ринулись из кухни в комнату, её освещала, свисая на цепи с потолка, керосиновая лампа, на столе стояли три бутылки зелёного стекла, видимо, с самогонкой, стаканы, тарелки, миски с солёными огурцами и капустой, лежал хлеб и, не случись нежданного, вот-вот оказалась бы тут половина барана. Одна из табуреток возле стола была опрокинута.

С пола медленно поднялся бородатый мужчина лет пятидесяти. К нему шагнул Сёмин:

– Руки подыми!
– и стволом винтовки ткнул под вздох.

Лицо человека передёрнула гримаса боли, он нехотя поднял руки. Обреев сказал о нём:

– Сын хозяина.

Была распахнута дверь в другую комнату, маленькую, неосвещённую. Там зияло открытое настежь окно. Чекисты, Маркел подбежали к нему.

Выглянувшая из-за облака луна озаряла чёрную с сединой изморози землю огорода, глухой забор.

– Вон под забором канава, по ней пронырнули в овраг, - тоном найденной разгадки сказал Обреев о том, что уже и так было понятно.