Солнце больше солнца

Неделяев прочитал всю приведённую Кережковым статью Горького "Несвоевременные мысли" из номера газеты "Новая жизнь", который вышел в тринадцатую годовщину Кровавого воскресенья 9 января 1918 года, прочитал перепечатки из других газет и принялся далее изучать "прокламации".

Кережков начинал с примера, взятого из рассказа, который прочитал в журнале "Всемирная панорама" в 1910 году. Голодный русский скиталец заглядывает в щель забора, окружающего малинник справного нерусского хозяина, за щелью в малиннике горит вечерняя заря, будто там светится маленькое домашнее солнце.

Если сломать, писал Кережков, самодержавие Центра, обрекающее тружеников на голод, то они быстро справятся с ним. Волю жителей деревень, сёл и городов, будут выражать посланцы в высший орган власти, выбранные собраниями на местах. Будут приняты законы, по которым деревня, село, уезд получат как можно больше власти. Центру останутся лишь те права, которые ему делегируют жители с мест. У жителей будет полная свобода распоряжаться своей собственностью, продуктами своего труда, свобода трудиться для своего блага.

Смысл и цель жизни людей - добиваться, чтобы никакая власть не могла посягать на благополучие человека, сознательного независимого созидателя своего собственного домашнего солнца. Оно, маленькое, по своему значению должно стать больше самого солнца.

Неделяев потёр нос пальцем в замешательстве: усмехнуться или восхититься?

90

Он перечитывал последнюю строчку в изводящем до тошноты ощущении внутренней пустоты. За что он ненавидел Кережкова до того остервенело, что успевшему застрелиться отсёк голову? За эти мысли! Хотя тогда ещё он не читал этих листков, провозглашённое было ему известно из разговоров об Армии Правды. Никто вокруг Неделяева не понимал, насколько опасна идея Кережкова, ибо никто не слышал того, что сказал Маркелу комиссар Лев Павлович Москанин: "Самое опасное, если бы у сусликов появились идеи и вожаки. Однажды стало бы идеей, что мелочное счастье и есть лучшее, что только может быть. Что иметь норку, вдоволь вкусно есть, наслаждаться уютом и стараться делать норку глубже, надёжнее - это высшее благо, и за него надо бороться".

Кережков сделал то, что считал страшным Москанин: провозгласил мелочное счастье сусликов высшим благом, домашним солнцем. Суслики, оказывается, не грызуны, думающие только о том, чтобы сидеть при выбеленных топящихся печках за столами, на которых румянятся горки пирогов, а созидатели своих собственных домашних солнц. Вот оно как!

Но это не пошло вширь в среде сусликов, поднимая на борьбу толпы. Армия Правды погибла. Кережкову не осталось ничего, как пустить пулю себе в висок. Былью сделалась идея Москанина о великом невероятном оружии. Дуб, под которым ушёл из жизни Кережков, вырвало из земли, изуродовало, отнесло прочь и всадило вершиной в оплавленный грунт.

Маркел Николаевич налёг грудью на письменный стол, мысленно видя странное мёртвое чудище с несколькими раскинутыми обугленными лапами, с обугленной головой, усаженной полудюжиной обгоревших рогов разной длины. Затем во всё поле зрения слева направо горизонтально лёг белопламенный диск первых секунд атомного взрыва.

И вдруг он пропал - Неделяев увидел маленькое, с тыкву, радостно сияющее солнце у себя во дворе над стоящим на железной печурке тазом, в котором варилось варенье из ранеток. Рядом стояли стол, табуретки. Жена вырезанной из липы ложкой с длинным черенком снимала с булькавшего в тазу сиропа пенку, бережно стряхивала её на плоскую тарелку. У Маркела Николаевича потекли слюнки от предвкушения, как он будет сгребать пенку с тарелки чайной ложкой, а затем собирать остатки мякишем белого хлеба.

Тут же маленькое ласковое солнце увиделось дома над обеденным столом. Маркел Николаевич, придя со службы, сняв сапоги, галифе, китель, вымыв с мылом руки, лицо, сидит за столом в мягких домашних тапочках на войлоке, в лёгких сатиновых шароварах, в ситцевой рубашке. Поля подала те самые блины трубочкой с жареным молотым мясом внутри, которые когда-то так полюбились мальчишке Маркелу в доме Даниловых.

А ведь услышав от Москанина о сусликах, юнец Маркел почувствовал враждебность и презрение ко всем тем, кто живёт в подобных домах, озлобление перешло на остальное множество, которое было беднее, но стремилось к сытости, жило ради неё. Он поносил этих бессчётных, желал им разорения и гибели.

Но кем стал он сам, поедающий даниловские блины здоровый отрастивший брюшко мужчина, чья шея раздалась шире головы. Его погреб, подполье, кладовые полны запасов. Он стал истинным сусликом, нагуливающим всё больше жира. Раздражаясь из-за этого, он говорил себе, что у него необыкновенно иное сознание, что ему, Маркелу Неделяеву, как, может быть, более никому в стране, открыто значение сил всемирного господства. "Я! я! я пишу о видах невероятного оружия!" - исходил криком в его душе голос, отвечая зловредному: "Толстеющий суслик".

Он вкусно жил год за годом и увидел воочию действие этого оружия - самое ужасное, что оно, действие, изменив форму, став невидимым, не прекратилось. Он потерял Полю, к которой был привязан, как, пожалуй, к самому ценному из того, что имел, ибо почти всё, что ему нравилось дома, давала ему она. Её нет рядом, и он страдает едва ли не физической болью от жалости, что его жизнь, какую её сторону ни возьми, столь оскудела. Жизнь, которая не сегодня-завтра может и вовсе оборваться.

Без всякого вкуса съев то, что оставила для него в кухне соседка, он лёг в постель, бесконечно долго ворочался, вслушиваясь в своё тело, содрогаясь от страха, что в нём поселилась смертельная болезнь. К исходу ночи мозг стала заволакивать сонная муть, представилось, что атомную бомбу взорвали в дальних-предальних краях и как это хорошо.

И вдруг, когда Маркел Николаевич почти заснул, его сознание озарилось тем, что ему были ниспосланы две идеи! Идея Кережкова и идея Москанина. Он, Неделяев, созидал своё домашнее солнце, сотворил его и он же многие годы описывал разные виды неслыханного оружия, чтобы в конце концов убедиться в правоте своего прогноза.

91

Приехав к Борисову, он дал ему конверт, в который аккуратно положил листки Кережкова. Хозяин, выслушав, что это такое, сел за стол, надел очки, стал читать, а гость, на этот раз не опустившись на диван, затеял прохаживаться по комнате.

– Угу, - обронил Дмитрий Сергеевич, окончив чтение, - медленно снял очки, вперил в гостя тревожно-пытливый взгляд.
– Откуда это у тебя?

Неделяев стоял перед ним у торца стола, погрузив кисти рук в карманы галифе, голова чуть склонилась набок на толстой шее, которой был тесен ворот кителя.

– Было-то как...
– пробормотав это, он с решимостью сжал губы и вдруг заторопился с рассказом. Объяснил, каким образом оказался один на один с Кережковым и что произошло. Говоря о том, как у мертвеца отделил голову от туловища, обратил взгляд внутрь, впившись в стоявшую в памяти картину, глаза оцепенело замерли.
– Не выносил я, что он старается за сусликов, - проговорил, прерывисто вздохнув, вынул из кармана сжатый кулак и взмахнул им.

Борисов кивнул с неопределённым выражением, сказал, опустив глаза на листки на столе:

– Всё равно наши его расстреляли бы.

Он наморщил лоб, отвлекшись на своё сокровенное.

– Я уже не боюсь критиковать. У меня, наверно, будет, если уже не есть, рак или белокровие.

Маркел Николаевич ощутил, как у него натянулась кожа на лице: он услышал о своём собственном ужасе.

Лесничий ладонью прижал листки к столу, проговорил сиплым полушёпотом:

– Голова его работала отменно...