Трапеция
Шрифт:
трагедии. Вечернее представление закончилось в десять тридцать, а к полуночи
цирковой поезд был готов к отправлению. Перед тем, как идти к себе в вагон, Джонни остановился возле купе Анжело (Стелла, разумеется, даже в
сопровождении мужа не имела доступа в вагон для холостых) и спросил:
– Я могу чем-нибудь помочь?
Анжело качнул головой. Лицо его было мрачным и припухшим. Он сидел на
нижней полке, Марио и Томми устроились на сундуке, занимавшем практически
все оставшееся пространство.
–
пришлось оставить в больнице Джо и Люсию. Мы уезжали, не зная, жива она или
нет. Даже Лисс не могла задержаться. И все, что мы можем, это оставить
Папашу Тони в чужом похоронном бюро с чужим священником, который
позаботится, чтобы его отправили домой в приличном виде.
Джонни присел на полку позади Анжело и положил руку ему на плечо. Все время
сборов люди заходили к ним, приносили соболезнования, тепло пожимали руки, интересовались, нельзя ли чем-то помочь. А потом робко говорили с явной
искренностью, а порой и слезами на глазах, как все любили Тонио Сантелли. Как
ни мило это было с их стороны, такие разговоры обернулись тяжелым
испытанием. Но теперь их оставили в покое, и, хотя все мужчины в вагоне знали и
любили Папашу Тони, они дали семье все, что могли: плотно прикрытую дверь, шумные разговоры о своих делах и хрупкую иллюзию уединения.
– Дядя Анжело, хочешь, я останусь с тобой? – спросил Джонни.
Мужчина покачал головой.
– И бросишь Стеллу одну? Нет, Джок, иди к ней. Я буду в порядке. А если мне
что-то понадобится, Мэтт и Томми здесь, прямо за стенкой.
И снова долгое молчание. Наконец, Джонни сказал:
– Я тоже думал о той ночи, когда упали Джо и Люсия. В поезде Старра у нас был
свой большой вагон, и не успел поезд отъехать, как прибежала Клео и рассовала
детей по кроватям. К тому времени, как пришел Папаша Тони, мы все снова
ревели. Бедняжка Лисс… помните, как она старалась нас утешить? Марку
приходилось хуже всех, выл, не переставая. Он был уже большой, а Лисс все
равно посадила его себе на колени и пыталась укачивать.
– Да, помню, – хрипло согласился Анжело. – Вы все были в таких полосатых
красных ночных рубашках, и я ничего не мог с вами поделать, но пришел Папаша
Тони, сел на кровать Лисс, посмотрел на вас и сказал… помнишь, Мэтт? Он
сказал: «Ну-ну, не время устраивать всенощную, лучше помолиться за вашу мать, чем ее оплакивать». Он достал у Лисс из-под подушки четки и начал говорить
«Аве Мария», и вы все один за другим перестали плакать и стали повторять за
ним.
И Анжело снова спрятал лицо в ладонях.
– Да, – тихо сказал Джонни. – Но идея была хороша.
– 'E vero.
Анжело нащупал на полке нить маленьких черных бусин и принялся бормотать на
итальянском. Джонни
и Марио, склонив головы, вторили ему на английском.«Апостольский символ» не был знаком Томми, но когда Анжело перешел на
«Отче наш», Томми узнал молитву и присоединился к ним. Однако когда они
начали «Аве Марию», Томми спрятал лицо, почувствовав подступающие слезы.
Он знал, что тоже должен молиться, но мог только горячо повторять раз за
разом: «Боже, прошу, будь к нему милостив». Это ощущалось как-то неправильно, словно он играет на публику, драматизирует нечто реальное и страшное.
Бесконечные повторения удивляли его, и еще он пребывал в смущении, как и
большинство протестантов, перед открытостью католических молитв. Анжело
говорил их на итальянском, но Марио рядом с Томми молился на английском, и
Томми, слушая звучащие вновь и вновь слова «Аве Марии», забеспокоился. Они
все были где-то далеко и, очевидно, находили в молитвах странное успокоение, которое он не мог с ними разделить. Марио, прикрыв лицо руками и закрыв глаза, бормотал:
– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между
женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…
Томми молча сидел рядом с ними, чувствуя, как сжимается горло, а молитва
повторялась раз за разом, завершаясь тихим «ныне и в час смерти нашей». В час
нашей смерти. В час смерти Папаши Тони. Он отчаянно боялся расплакаться.
Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они закончили, и Анжело
отложил четки. Он выглядел спокойнее, голос сделался тверже. Томми
почувствовал, что семья хочет побыть наедине. Он сбивчиво пожелал Анжело
доброй ночи, и мужчина обнял его за пояс.
– Ты знаешь, Том, он тебя любил. Как одного из нас.
– Я тоже любил его, Анжело, – ответил Томми, зная, что в глазах его стоят слезы.
– Как будто он был мне родным дедушкой.
– Знаю, – Анжело притянул его ближе и поцеловал. – Спокойной ночи, figlio.
Благослови тебя Господь.
Вернувшись в свое купе, Томми стянул одежду и залез на верхнюю полку. Он не
спал, слушая стук колес и унылый зов паровозного гудка, посылающего в ночь
свой вечный плач.
Кто одинок? Я одино-о-о-ок.
Он больше не знал, появилась ли влага на его щеках из-за Папаши Тони или
печали этого плача. Спустя долгое время в купе посветлело от тусклого света из
коридора, и Марио, сев на нижнюю полку, принялся раздеваться.
Томми, свесившись вниз, прошептал:
– Как Анжело?
– Спит. Медсестра дала пару таблеток, и я смог уговорить его их принять.
Убойная, видать, штука. Он отключился за секунду. Тебе, бедолага, тоже не