Трапеция

итальянского семейства акробатов и жонглеров, блистающего в европейских

цирках целое столетие. Поколесив по Америке с полудюжиной цирков, перед

Первой мировой войной они открыли собственное шоу. Сын Марио, Антонио, ставший потом Папашей Тони, женился на девушке из цирковой семьи – звали ее

Карла Фортунати. Фамилия ди Санталис звучала слишком непривычно для

американского уха, и они превратились в Братьев Сантелли. А позже, когда

Антонио освоил номера с полетами и возвращениями на новых тогда трапециях, –

в Летающих Сантелли. Когда Рико ушел на покой, Антонио начал гастролировать

со своими сыновьями, Джо и Анжело, и дочкой, Люсией.

– Мэтт Гарднер, мой отец, присоединился к труппе ловитором. Люсия тогда была

звездой номера, настоящей красавицей. Они поженились, пошли дети, и

некоторое время ей было не до полетов. Нас четверо. Лисс старшая, потом я, потом Джонни и Марк, близнецы. Отец умер, когда братья были младенцами.

Никто из нас его не помнит, даже Лисс.

– Он… разбился?

– Нет, заболел тифом на долгой стоянке в Питсбурге. После его смерти Люсия

вернулась на дорогу. До несчастного случая, – Марио резко оттолкнул остывший

кофе. – Ладно, пора ехать.

Проведя машину через городские пробки, Марио свернул на широкую дорогу, вьющуюся между незнакомых кустарников, деревьев и зеленой травы. Стало

тепло, и Томми стянул свитер. Марио усмехнулся.

– Ты подожди, пока привыкнешь. Новичкам наш климат всегда кажется теплым. А

как перезимуешь пару раз – будешь дрожать при шестидесяти.

Машину он вел опасно, резко выкручивая руль на поворотах.

Томми вдруг обнаружил, что буквально лопается от любопытства. Братья Марио

тоже воздушные гимнасты? Сколько всего людей в семье? Но покосившись на

замкнутое лицо парня, он решил повременить с расспросами.

Внезапно Марио сбавил скорость и посмотрел на Томми.

– Отец рассказывал тебе что-нибудь о Джонни?

– О ком? Нет, ничего.

– Прежде чем мы доберемся до дома, – сказал Марио, – стоит, наверное, объяснить, почему ты здесь.

Он снова перевел взгляд на дорогу.

– Лучше уж сейчас, а то чего доброго ляпнешь что-нибудь не к месту. Вот что

случилось. Знаешь, Ламбету понравился наш трюк для четверых на двойной

трапеции. Честно говоря, Везунчик, я считал тебя слишком молодым. Хотел, чтобы ты еще год побыл с нами запасным. Анжело с Папашей Тони в этом

бизнесе всех знают, они могли бы найти нам хоть дюжину людей. Но дело в том, что мы обычно не работаем с чужими. Семейная традиция. Естественно, первым

делом мы подумали о моем брате Джонни. Он ездил с нами до того, как мы

присоединились к Ламбету. Я был вторым ловитором, с Анжело, а Джонни и Лисс

летали. Хорошего вольтижера из Джонни не вышло, зато ловил он отлично. В

общем, когда он был хорош, то был очень, очень хорош. А когда был плох, то – как

в том детском стишке – был ужасен. Джонни и Папаша Тони погрызлись, и

Папаша Тони сказал ему, что он не достоин называться Сантелли. А Джонни

ответил, что и Гарднером быть не против. Сам знаешь, не тот ответ, которым

можно кого-то успокоить. И уж точно не Папашу Тони.

Томми моргнул, стараясь вообразить человека, посмевшего сказать такое

Папаше Тони. Марио, верно проследив ход его мыслей, хохотнул.

– В общем, Папаша Тони запретил ему летать. А Джонни отказался снова быть

запасным и мальчиком на побегушках, бросил номер и нашел работу на какой-то

ярмарке. По мнению Папаши Тони, ниже опускаться уже некуда. Уходя, он

проклял всех Сантелли – бывших, ныне живущих и будущих – и больше мы о нем

не слышали. Правда, время от времени он присылал Люсии открытки –

передавал, что жив-здоров и не в армии. Так вот. А осенью мы увидели в

«Билборде» заметку о Шоу Фререс и Страттона, про воздушные полеты. И

нашего Джонни посередине. Несколько недель спустя, когда нам понадобился

четвертый, Люсия предложила Джонни. И тут выступил Анжело: предупредил –

четко и ясно – что если мы возьмем Джонни, то останемся без него. Слышал бы

ты его. Ты же знаешь, какой он тихоня. Не кричал, не злился. Сидит такой, курит, засыпая ковер пеплом, и говорит: «Возьмете Джонни обратно - я уйду». И

прибавляет: «Тот парнишка, Зейн. Он, конечно, Джонни в подметки не годится, но с первой минуты, как Мэтт взял его на аппарат, работает, как следует. Не без

ошибок, зато не ждешь, что он сделает гадость ради забавы. У парня есть

уважение. Не корчит из себя остряка, не огрызается, не спорит направо и

налево». Вот и все. Папаша Тони ведет себя так, будто мы ему души продали с

телами заодно. Я, бывает, выступаю, как примадонна. Но именно Анжело держит

шоу на плаву, и я хочу, чтобы ты об этом не забывал, парень.

– Анжело такое сказал? Про меня?

Томми готов был чем угодно поклясться, что Анжело не обращал на него ни

малейшего внимания.

– Да, про тебя. Но я говорю это не для того, чтобы ты тут зазвездел. Просто

объясняю, что тебе еще учиться и учиться. И зиму будешь пахать как проклятый, если хочешь отправиться в тур вместе с нами.

– Я понимаю.

Но удивление не проходило. Значит, он нравится Анжело, раз тот замолвил за

него слово!

– И вот еще что. Джонни свое дело знал. Но потом у него появлялась какая-

нибудь дикая идея, он пробовал новые трюки, никого не предупредив, показывал

что-то на публике, ни с кем не согласовав. Ему все сходило с рук, все получалось

– удачлив он был чертовски. Но не дай бог кому-то слово против сказать. Он

никого не слушал. Не тренировался. Говорил, что и без репетиций нас всех

вместе взятых за пояс заткнет. И это была правда, черт подери! Он был

гениален! Но в семье такое отношение не прокатывает. Черную работу он не

делал… Огрызался постоянно – на Анжело, на Папашу Тони. Им, конечно, удавалось его уламывать, но он все время требовал объяснить, почему он