Благодать

Он показывает в окно на вяз без коры, а на нем очерк вороны. Даже через заляпанное стекло ему видно, что с перьев сошел весь глянец. Это здоровенная летучая псина, вот как есть, громадная и, наверное, старая как не знаю что. Эк ветер подожрал ей мясо, оставил одни жилы да кости, птица эта сплошь один зырк и клюв. Он шепчет в траву, ты первая летучая псина в этих краях, за долгое время. Уже чует жевкость хруст-кости, воображает, как высосет птичьи малые соки. Псина вроде пялится в ответ, кар-тявкает, словно бросает вызов.

Он шепчет Грейс, но та не уступает. Он толкает засов, чтоб тот вышел из паза бесшумно, вот так, двигаться без спешки, раздвигать холодный воздух телом охотника. Эк сверкает мир, словно воздух грезит сам себя, бо зима теперь изошла на талые лужи, они похожи на глаза, какие следят за этой вороной под плещущим крыльями синим небом. Видит он, что черная макушка у птицы взъерошена так же, как одно время было у Грейс. Он взглядом приторачивает птицу к дереву, ворона на нижней ветке, где хребтина последнего снега. Мыслью убивает он ворону и взглядом уже ощущает ее вкус. Бывалая забияка, думает он, летала в древней драке, где птица супротив жизни, а супротив жизни сама жизнь, и у всякой летучей псины бывает удачный день, однако этот будет тебе последним. Хе!

Ворона потряхивает перьями, словно гоня от себя некую праздную мысль, а может, думает он, призывает к себе червяка из прозимленной земли, если остались в ней вообще червяки. Угадай-ка загадку, Джо Воронок, что жрет и сжираемо, не так ли оно всегда?

Птица дергает головой влево, затем трясет и подрагивает крыльями к полету.

Не шевелись, Джо Воронок.

Пальцами высасывает он из слякоти камень и медленно, еще медленнее, выпускается в бросок.

Твою ж так!

Камень летит высокой дугой над деревом, словно ворона защищена неким заклятьем, а может, так оно и есть, думает он, разве ж не сказано, что вяз дом пуки? Ни дерево, ни птица на его крики внимания не обращают, на его обезьянье подражанье вороне, руки-крылья, не замечает ворона и второго камня, что пролетает выше, принимается поклевывать себе ноги, птица полубезумна от голода и холода, судя по ее виду.

Внезапно ворона срывается в небо и описывает исчезающий круг, после чего чернит неспешную дрожкую линию.

Бежит теперь через какое-то поле с песней-шепотом.

Воронок-шесток, Воронок-сучок, Быть тебе в печке, к вечеру срок.

Ворона садится на другой вяз, и он кидает еще один камень, но дерево глотает его в треск ветвей и раззявленный рот, словно прося добавки. Летучая псина, громогласно хохоча свое кар-тяф, срывается в полет. Пинком он пытается уязвить дерево. Следует за полетом птицы пешком, наблюдает, как та садится на столб в поле, руки складывает по-священнически за спиной, словно чтоб разглядеть его получше, этого Колли, существо на шатких ножках, странный рев прет у него изо рта, бескрылая рука в замахе с очередным камнем.

С расстояния в тридцать шагов они оценивают друг дружку на глаз, и Колли кажется, что птичий зрак вовсе не на нем, что его в мире этой птицы на самом-то деле не существует, что он мог бы запросто оказаться холмом или дорогой, думает обо всех птичьих силках, какие доводилось ему сооружать, и прикидывает, как же он так не заметил, что мир всегда был птичьими силками, и как же тебе это не приходило в голову.

Быть может, это свет сновиденья, но птица вроде как подымается, не хлопая крыльями, будто на веревочке. Он смотрит, как она смаргивает в высокую клеть синевы, исчезает в дальнюю даль.

Он бежит, запрокинув лицо в небо. Продирается сквозь колючую живую изгородь, через все-мокрое последнего снега. Думает о яйцах, надеется, что эта летучая псина приведет его к гнезду. Представляет себе, как крепко попадает по вороне камнем – бац! – и как смотрит за ее падением с неба. Эк ворона эта исчезает и появляется в свое удовольствие. Он думает, эта летучая псина явно знает, что за ней идут, а потому, быть может, это и не летучая псина вовсе, а пука, ведет тебя в некое сокровенное место, в пещеру или тайник, где лежат все сокровища мира. Вдруг он спотыкается о какой-то ведьмин корень и плюхается ладонями в слякоть. Встает, продолжает свой каплющий сыростью бег, ты у меня за это получишь, пука-птица. Бежит теперь к белым холмам в отдалении, к козьей тропе, что ведет его в некое селенье, и видать там всего одного-двух сельчан, и ни один не смеется. Смотрит, как полет птицы прочерчивает некий узор или тайнопись, вылепливая каждую букву некоего ответа, вот только б его разобрать.

Конец дня уж в виду, но не эта опять-подевавшаяся ворона. На дорогах этих сейчас ни единой телеги, ни человека, округа меняет очертанья, поля и холмы оголяются до камня, словно вся зелень съедена.

Джо Воронок, Джо Воронок, С неба сдерну тебя, нынче срок.

Он говорит себе, что перевалил за усталость в новую силу, бродит, высматривая в небе и на деревьях порханье жизни, хотя вечерний свет разыгрывает свои шутки, бо иногда видишь Джо Воронка там, где нет совсем ничего. Все кричит и кричит на опять-запропастившуюся ворону, не уймется, замечает, что не кричит он, а плачет, говорит себе, что не плачет, а смеется.

Хер тебе, Джо Воронок, Хер тебе, Джо Воронок, День не истек, дай срок, подумай чуток.

Он еще раз найдет эту птицу. Жалеет, что нет у него пращи, бо птица эта некий Голиаф, коли подумать чуток, покажется, будто все наоборот, но небесами владеет как раз ворона, а твои-то пятки пригвождены к этому камню. Он вдруг слышит ее, видит на верхушке одинокого боярышника, кар-тявкает какое-то проклятие. Теперь он знает, что птица эта ждала его, что птица не птица вовсе, а знамение, и как можно метать камни в знамение, когда оно явилось сказать тебе что-то? Хер тебе, Джо Воронок, прозиманье пришло, и брюхо у меня усохло, и это последние мои силы.

Джо Воронок, Джо Воронок, Думал, что зиму протянет. Но Джо Воронок, Джо Воронок Не учел, что Колли нагрянет.

Он знает, что бегать по сумеркам опасно. Незримое устремляется схватить тебя, ветви деревьев – точно жадные руки, вцепляются. Вот дуб, очерченный, словно крикливый старый дядька, а под ним славное сиденье. Он садится и смотрит на свои горящие ступни, тени смыкаются вокруг дерева в нечто единое. Ускользая в сон и вновь просыпаясь, чтобы глянуть во тьму, он думает об оборотнях, что птица на такое, может, способна. Быть может, если нацелишь ум, тебе и удастся обернуться кем-нибудь, чего б и нет? Он думает о том, чтобы стать ястребом, круто заходящим в разворот, чтоб пасть на Джо Воронка, сцапать ту птицу когтями, почувствовать рывок холодного воздуха. Одинокое это дело – разговаривать с самим собой, разговаривать с вороной, которая не слушает. В дереве над головой у него вдруг возникает хлоп крыльев, и он знает, что ворона его ждет. Ему надо отлить, и он неспешно встает и подходит к дереву, не сообразит, отчего моча течет ему по ногам, в любом разе темновато, не видно, что ты там делаешь.

Он выпирает из сна с внезапной мыслью, что гоняется за проклятием, надо оставить ворону в покое и вернуться в дом. Грезит об огне и грезит о Грейс, она его согревает, он просыпается ненадолго и видит, как воды ночи отходят в свет, закрывает глаза, и снится ему, что он Грейс.

Свет восхода кровит в глаза ему теплом. В этой полуполости сна он слышит вороний крик, проснись, проснись. Кар-тяф! Кар-тяф! Он смотрит вверх и видит ворону в трепетанье по дереву. Кар-тяф! Кар-тяф! Он выдирает из земли камень и прячет его в руке, выходит перед вороной и говорит ей, эй, Джо Воронок, как думаешь, существуют ли добро и зло?

Ворону словно бы на миг застают врасплох, она перебирается на другую ветку вроде как осмыслить вопрос с другой точки обзора.

Колли говорит, я всегда думал, что мир штука простая, что Бог – добро, а нечистый – зло, но больше не уверен, при всем том, что повидал, при всем том, сколько надо всякого, чтобы выжить, нельзя считать себя злом, если просто пытаешься оставаться в живых.

Ворона говорит, кто же это сообщил тебе истину вещей? Не мир то заговорил…

Колли запускает камнем в пасть дереву, и – бац! – птица выужасается трепетом, будто старая горлопанка, что роняет свою шаль, трепет оброненных перьев. Он смотрит, как птица неловко переметывается с дерева на дерево, словно бы умирая, и он выколупывает из земли еще один камень, подбирается прямиком к птице и пристраивается бросить, но ворона вновь взмывает в воздух. Теперь-то он знает: эта птица не птица вовсе, а дух мертвого человека, прикидывает, знакомый ли это кто-то, слышит, как ворона опять кар-тявкает. Думает, может, это сам нечистый хохочет вволю.