"Фантастика 2025-92". Компиляция. Книги 1-26
Шрифт:
Алекс назвал это вынужденным мазохизмом, и в чём-то он был прав: каждый раз, когда я делал глоток, что-то внутри восставало против. Сознание кричало, что пить кровь животных — мерзко, а главное — унизительно.
Ты — вершина пищевой цепочки — уверяло гнусное подсознание. — Ты — царь среди людей, Владыка. Так почему ты довольствуешься малым?
Видимо, ещё и поэтому я каждый раз оттягивал неприятный момент насыщения как можно дольше.
Но Антигона права. С этим надо кончать. В конце концов, принимать опеку девчонки почти на десять лет моложе себя — тоже унизительно.
Хам свернул с дороги
— Деревня зовётся Ненарадовкой, — Антигона оттаяла и принялась меня просвещать. — Она чуть в стороне от озера, почитай, среди леса. А господский терем — на самом берегу. Шесть спален, гостиная, столовая и кабинет. Я в прошлый приезд просила кухню перестроить — провести электричество, поставить современное оборудование… Но не знаю. По-моему, шефу моя идея не понравилась.
— Почему?
— Он считает, что иногда полезно отвратиться от благ цивилизации, дабы вкусить незамутнённой пасторальной жизни. То есть, обходиться без света, горячей воды и пользоваться нужником во дворе. Так что везу с собой походный кофейный набор, а пропитаться придётся за счёт селян.
— В смысле? — вкус крови на языке вызвал у меня нездоровые ассоциации.
— Кушать, что Бог послал, с деревенскими передал. Шаньги с грибами, сметана с мёдом, копчёный омуль, белужья икра…
— Ну, меня — то ваши мирские дела не касаются, — как мне казалось, незаметно вздохнул я. — Мне бы хлев поближе и свинку почище.
Перед мысленным взором встала, как живая, вислоухая хавронья. Масляный пятачок, крохотные добрые глазки и жесткая щетина на розоватом боку… Замутило.
— Скотоложцем обругают, — пригрозила Антигона.
— Ну, тогда в лес буду ходить, — мне показалось, я это очень хорошо придумал. — Наверняка тут водятся лоси…
— Лесной дяденька скотинку обижать не позволит, — отбрила Антигона. — В болото заведёт, в трясине утопит. И будешь ты утоплик: зелёный, поросший мхом и с перепонками между пальцев.
— Добрая ты.
Внезапно перспектива провести пару недель в глуши показалась не такой уж и привлекательной.
Долгий будет отпуск, на голодном пайке. О-очень долгий.
— А чего? — не унималась вредная девчонка. — Ундинку какую-никакую приманишь, хозяйство заведёте, детишек настрогаете…
По-моему, она перешла некую грань. Но я был Антигоне должен, так что возбухать не стал, а постарался свести подколки в более безопасное русло.
— Ундины — это те же русалки, верно?
— А вот и неверно. Ундины — это девки с хвостом вместо ног. А русалки — обыкновенные утопленницы. Как какую парень бросил накануне свадьбы — та сразу топиться. Из таких русалки и получаются… Не люблю я их. Не уважаю.
— Это ж за какие грехи?
— Вместо того, чтобы топиться, надавали бы изменщикам между рог, и жили бы себе припеваючи. Я вот, например, никогда замуж не выйду.
Я тут же улыбнулся — все девчонки так говорят. А потом испугался: здоровая девчонка. Не красавица, но с интересной придурью. Рано или поздно встретит она парня, и бросит нас, грешных, на произвол судьбы…
А как же мы с Алексом? — мыслишка была подленькая, эгоистичная.
Девчонки — Антигона, Афина и Амальтея — вились вокруг нас, как орлицы над драгоценными птенчиками. Пылинки сдували. Еду прямо в клювики запихивали. Я к этому привык, я принимал это, как должное. И даже ни разу не поинтересовался: а чем они живут вне работы?..Возможно я исходил из того, что у меня самого, кроме «Петербургских Тайн», ничего не было… Особенно с тех пор, как я расстался с Мириам. Но ведь, как я уже упоминал, все три были молодые, здоровые девахи. Им бы по клубам. И кавалеров, как перчатки, менять.
Но развить тему я не успел: мы приехали.
— Шеф! — протянув руку назад, Антигона потормошила разоспавшегося Алекса. — Мы приехали, шеф. Вставайте.
Дорога привела прямо к воротам усадьбы. Они были распахнуты, внутрь вела поросшая бурьяном колея, а невдалеке, за купами берёз, угадывался терем с гнутой под луковку крышей.
Деревня располагалась справа: через обширное вытоптанное поле виднелись крытые шифером и тёсом крыши, торчал колодезный журавль и кричали петухи.
По пустырю носились белоголовые ребятишки: увидев Хам, они оставили игры и сбежались смотреть на приезжих. Один, что был повыше других, опрометью бросился в деревню, победно выкрикивая на бегу: — Барин приехал!.. Барин!..
Антигона заглушила двигатель, и пока Алекс потягивался на заднем сиденьи, я полез наружу.
Здесь было больше лиственных деревьев. Как потомственный городской житель, я различал берёзу, осину, клён, вяз и хвойные вечнозелёные. Остальная флора сливалась в сплошную лесную массу…
Тут и там темнели отдельные ели, а вниз, по пологому берегу, спускались сосны. Солнце припекало нежарко, но вполне ласково, и неожиданно я понял, что мне здесь нравится.
Детишки, выстроившись неровной шеренгой, не спускали с меня пытливых глаз. Одеты они были странно, если не сказать, скудно. Сероватые широкие рубахи, тёмные мешковатые штаны… До меня не сразу дошло, что одежда эта — ручной работы, а не производства однотипных китайских фабрик, на которых выпускают пластиковую мишуру…
— Стригой, — донеслось вдруг откуда-то из-за спины. Голос был придушенный, словно горло говорившего связывала цепь. — Нежить поганая…
Обернувшись, я только и успел, что подставить руки, когда в горло мне прыгнула здоровенная кудлатая псина. Чёрная пасть её была распахнута, в ней, как в замедленной съёмке, я увидел розовый в чёрных пятнах язык, по краям покрытый жёлтым налётом пены.
Псина была тяжелая. Я не удержался на ногах и мы покатились — по отлогому, поросшему травой склону, прямо к озеру.
Отпуск начался на торжественной, праздничной ноте.
Краем глаза я видел, как из машины выскочили Антигона и Алекс, как через пустырь к нам несутся какие-то мужики с вилами…
Вот тебе и «барин приехал» — подумал я, а потом мне стало некогда.
— Ты эта, звиняй, что я тя порвал, — мой новый друг опрокинул мне же на спину лохань кипятку, и стал прохаживаться берёзовым веником. Я чуть не завыл от наслаждения. — Отец Онуфрий вот тоже меня ругает: ты, говорит, Гриня, как красна девица: волос долог, а ум короток. Я, конечно, в обидушки — а чего он меня девкой зовёт?.. Но и сам понимаю: с тобой я перегнул малёха.