"Фантастика 2025-92". Компиляция. Книги 1-26
Шрифт:
В общем, я твёрдо решил не спать. Если что и случится — пускай. Но я в этот момент хочу находится в здравом уме.
Тишина. На воде покачиваются поплавки. Где-то над головой, так высоко, что его даже не видно, поёт жаворонок. Волна негромко плещет о борт лодки. Едва слышно дышат вокруг меня люди… Алекс посапывает чуть сдавленно, нетерпеливо. Словно ждёт чего-то.
Мефодий Кириллович вдыхает размеренно, степенно, и время от времени перехватывает удилище из одной руки в другую.
Векшу я не слышу. Дыхание его стелется легко, подобно пёрышку летучему, и безмятежно, как сон младенца.
Вопреки
А солнце взбирается всё выше. Вот оно упёрлось мне в макушку, я прямо чувствую на затылке горячую сухую ладонь. Жарко — аж жуть. Но я упрямо бдю.
Ясно ведь: неспроста торчим мы посреди озера, в самый полуденный жаркий час, когда даже рыба вся упрелась, и прилегла отдохнуть на мягкое илистое дно, среди прохладных водорослей. Длинные тёмные стебли их медленно колышутся в студёной воде, плывут по течению, светлое дно озёрное меж ними усыпано сундуками с златом-серебром, самоцветами яркими, оружьем булатным, рыцарскими доспехами и сгнившей танковой бронёй…
Обширна и глубока история Ладожского озера, как и воды его. Ходили по ним ладьи купеческие, «из варяг в греки» возившие шелка заморские и другие диковины. Когорты тевтонских рыцарей пытались атаковать по льду неприступную крепость Орешек, струги Стеньки Разина бороздили озёрную гладь, собирая дань с богатых прибрежных городов. Нельзя забывать и про Дорогу Жизни, благодаря которой выстоял блокадный Ленинград…
Чувствуя что начинаю клевать носом, я подтягивал к себе поплавок и проверял наживку. Куриное крылышко на крючке размокло, выцвело и уже ничем не пахло. Поправив, я забрасывал его подальше, не обращая внимания на недовольный ропот Алекса и сопение старосты…
Солнце благополучно миновало зенит и двинулось на покой. Установился тот послеобеденный неподвижный час, когда веки смыкаются сами, и даже мошка кружит над водой сонная и ленивая.
От неподвижности, от усилий сопротивляться сну, в голове у меня установился глухой звон. Опустив руку за борт, я плеснул на лицо водой, вздёрнул удилище в воздух и поймал крючок с наживкой.
— Может, вернёмся? — это были первые слова, произнесённые мною с самого утра. — Ясно же, что ничего не поймаем.
Я посмотрел на Алекса, тот открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут я почувствовал сильный удар по затылку.
От неожиданности я не удержал равновесия и кулём повалился за борт.
Не иначе, веслом били, — думал я, погружаясь в прозрачную холодную глубину.
Сидя на солнышке, я изрядно нагрелся, и в первое мгновение показалось, что тело охватил огонь — настолько ледяной была вода. Дыхание перехватило, ноги свело судорогой. Я открыл рот, чтобы вздохнуть, и в лёгкие хлынуло озеро.
Я забился, погружаясь всё глубже: тело и разум боролись, пытаясь доказать друг другу, кто прав. Разум говорил, что я умираю: водой дышать нельзя, и меня вот-вот захлестнёт агония утопленника. Но тело продолжало исправно функционировать, ему не нужно дыхание, чтобы жить.
Сквозь толщу воды я видел светлый кружок солнца, тёмное пятно лодки и три свесившиеся из неё головы…
Странно, но всплыть мне никак не удавалось. Брыкаясь, пытаясь разгребать воду
руками, я всё равно неумолимо шел на дно — словно к моим ногам привязали цепь с мельничным жерновом.Временами казалось, что спины, рук, груди, касаются холодные ладошки, я вздрагивал, оборачивался, но никого не видел.
Так я и опустился на самое дно. Здесь царил серый полумрак, росли толстые, как пеньковые верёвки, водоросли, а вдалеке, не приближаясь, мелькали какие-то крупные тени.
Вновь припомнились байки Антигоны об утопликах.
Я представил, как это: провести на дне целую вечность. Мрак, серость и скука — вот и всё… Мясо понемногу сгниёт и отвалится от костей, и буду я бродить среди замшелых валунов неприкаянным скелетом.
Ну уж нет, — решил я. Утопликом становится что-то не хочется. Может, пойти по дну? Я ещё раз огляделся. Темно. Расстояние до берега — неизвестно. Да и где этот берег?.. Лучше попробовать всплыть… Получилось с четвёртой попытки. Тело моё упорно не желало плавать, но я упорный.
Грести пришлось изо всех сил, и смутный кружок света над головой делался всё ярче.
Плыть было тяжело. Мешала намокшая одежда — джинсы сделались жесткими, словно картонными, майка неприятно облепила тело. Светлое пятно приближалось медленно. Временами казалось, что оно отдаляется, и я вновь опускаюсь на дно… Потом свет ушел, и меня окружили длинные тени. И я уж было решил, что это рыбы — приплыли полакомиться мертвечинкой; но оказалось, что вокруг меня настоящие утоплики.
Синие морды искажены от удушья, из пустых глазниц таращатся черви, рты распялены в немом крике, и в них спокойно вплывают мелкие рыбки… Утопликов было много. Словно я попал в толпу на стадионе — все жмутся друг к другу, не давая протиснуться вперёд, к вожделенной сцене.
Я чувствовал их склизкие холодные прикосновения и дёргался от омерзения, я путался в их ветхой одежде, в плывущих по течению конечностях, чувствовал прикосновения к лицу их мокрых, похожих на паутину волос.
От отчаяния я закричал. В рот хлынула вода, рёбра расступились под давлением и лёгкие наполнились ею, как большие мешки…
— Вставай, засоня.
Услышав голос, я задёргался с утроенной силой, и наконец рванул наверх, к солнцу…
— Шурик, ну сколько можно? Весь отпуск проспишь.
Я вынырнул на поверхность, как тюлень, задыхаясь, хватая воздух руками и выпучив глаза от счастья.
Рядом, на постели, сидела Антигона. Я зажмурился: от цветов на её пёстром сарафане, от рыжих кос, нимбом окружавших голову… После мутных и серых озёрных глубин, после вздутых мертвецов с липкими пальцами, живая, тёплая, веснушчатая Антигона представлялась созданием настолько ярким, что заболели глаза.
Я протянул руку и обхватил её тонкое запястье, наслаждаясь его хрупкой твёрдостью, его гладкой бархатистой кожей, биением жилки в ямке у холмика большого пальца…
Повинуясь порыву, я сел и прижал девчонку к груди. Зарылся лицом в её волосы, вдохнул тёплый девичий запах…
— Но-но, — меня так толкнули в грудь, что я повалился обратно на подушку. — Руки-то не распускай.
— Прости, — я вновь сел и поискал глазами джинсы. — Кошмар приснился, вот я и хотел убедиться, что ты — живая.