Истина
Шрифт:
Видя, что Маркъ недоврчиво закачалъ головой, мрачный и молчаливый, его товарищъ прибавилъ:
— Понимаете ли вы, какая это для нихъ удобная минута, чтобы нанести ударъ всему свтскому преподаванію? Учитель — развратникъ и убійца! Каково?! Для нихъ это — великолпное орудіе, съ помощью котораго они разгромятъ всхъ насъ, безбожниковъ и бездльниковъ! Смерть продажнымъ негодяямъ! Смерть жидамъ!
И онъ затерялся въ толп, размахивая своими длинными руками. Очевидно, что, благодаря своей горькой ироніи, онъ въ душ относился вполн безразлично, сожгутъ ли его на костр въ просмоленной рубах, или онъ умретъ голодною смертью въ своей несчастной школ въ Морё.
Вечеромъ, посл совершенно молчаливаго обда въ обществ обихъ вдовъ, въ атмосфер леденящаго холода, свойственнаго этому домику, Маркъ почувствовалъ громадное облегченіе, когда очутился наедин съ Женевьевой; видя, что мужъ ея очень разстроенъ, молодая женщина старалась ласкою разсять его печаль и сама невольно расплакалась. Маркъ былъ очень тронутъ ея участіемъ; въ этотъ день онъ почувствовалъ впервые, что между ними появилось недоразумніе, промелькнуло какое-то отчужденіе.
Потомъ она произнесла нершительнымъ голосомъ:
— Слушай, Маркъ, мн кажется, было бы лучше, еслибы мы не оставались здсь, у бабушки. Удемъ завтра.
Маркъ очень удивился и началъ ее разспрашивать о причин такого внезапнаго ршенія.
— Что-жъ, жы ей надоли? Он теб поручили предупредить меня?
— О, нтъ! нтъ! Напротивъ, мама будетъ въ отчаяніи. Надо придумать какой-нибудь предлогъ: пусть теб пришлютъ телеграмму.
— Отчего намъ не провести здсь мсяцъ, какъ мы это длали каждый годъ? Конечно, дло не обойдется безъ стычекъ, но вдь я на это не жалуюсь.
Женевьева съ минуту осталась въ нершительности, не смя признаться, что ее безпокоитъ нкоторое отчужденіе отъ мужа, благодаря той атмосфер холодной сдержанности, которая царитъ въ салон ея бабушки. Ей показалось сегодня вечеромъ, что въ ней вновь пробуждаются прежнія чувства и мысли ея двической жизни и сталкиваются съ ея настоящими воззрніями жены и матери. Но вдь это было лишь слабое и неясное ощущеніе, и вскор она снова развеселилась и успокоилась, наслаждаясь добрыми и ласковыми рчами Марка. Рядомъ, въ колыбельк, она слышала ровное дыханіе своей дочки.
— Ты правъ, — сказала она мужу: — останемся здсь, а ты исполняй свой долгъ, какъ ты его понимаешь. Мы слишкомъ горячо любимъ другъ друга: нашему счастью не можетъ грозить никакая опасность.
III
Съ тхъ поръ, по взаимному соглашенію, въ маленькомъ домик госпожи Дюпаркъ никто не касался ни единымъ словомъ дла Симона. Избгали даже простого намека, во избжаніе ссоръ. Во время общихъ трапезъ говорили о хорошей погод, какъ будто вс эти люди жили за сотни миль отъ Мальбуа, гд свирпствовала настоящая буря всевозможныхъ споровъ; страсти до того разыгрались, что семьи, которыя дружили въ продолженіе тридцати лтъ, расходились, охваченныя ненавистью, и дло нердко доходило до дракъ. Маркъ, столь молчаливый и равнодушный въ обществ своей родни, за дверью ихъ дома являлся однимъ изъ самыхъ ревностныхъ и героическихъ дятелей въ погон за раскрытіемъ истины и торжествомъ справедливости.
Въ самый вечеръ ареста Симона онъ уговорилъ его жену пріютиться съ дтьми въ дом ея родителей, Леманъ, занимавшихся портняжнымъ ремесломъ въ улиц Тру, въ одномъ изъ самыхъ узкихъ и грязныхъ кварталовъ города. Каникулы еще некончились, — школа пустовала; въ ней жилъ только младшій учитель Миньо, постоянно занятый рыбною ловлею въ сосдней рчк Верпиль. Мадемуазель Рузеръ въ этомъ году отказалась отъ обычной поздки къ одной дальней родственниц, желая слдить за дломъ, въ которомъ ея показанія имли весьма важное значеніе. Госпожа Симонъ оставила на квартир всю обстановку и вещи, чтобы ея не заподозрили въ поспшномъ бгств; это являлось бы косвеннымъ признаніемъ преступленія; она взяла съ собою только дтей, Жозефа и Сару, и небольшой чемоданъ и отправилась съ ними къ родителямъ въ улицу Тру, какъ бы на временную побывку въ теченіе каникулъ.
Съ тхъ поръ не проходило дня, чтобы Маркъ не навдывался къ Леманамъ. Улица Тру, выходившая на улицу Плезиръ, была застроена жалкими одноэтажными постройками; лавка портного выходила на улицу; за нею была небольшая темная комната; полусгнившая лстница вела наверхъ въ три мрачныя каморки, и только чердакъ подъ самой крышей былъ немного свтле: туда изрдка проникали лучи солнца. Комната за лавкой, заплеснвшая и сырая, служила въ одно время и кухней, и столовой. Рахиль помстилась въ своей двичьей полутемной каморк; старики-родители кое-какъ устроились въ одной комнат рядомъ, предоставивъ третью дтямъ, которыя, къ счастью, могли еще пользоваться чердакомъ, какъ веселой и просторной рекреаціонной залой. Для Марка оставалось непонятнымъ, какъ могла такая чудная и прелестная женщина, какъ Рахиль, вырасти въ такой клоак, отъ пришибленныхъ нуждою родителей, предки которыхъ страдали отъ хронической голодовки. Леману было пятьдесятъ пять лтъ; это былъ характерный еврей, — маленькаго роста и подвижной, съ большимъ носомъ, слезящимися глазами и громадной бородой, изъ-за которой не видно было рта. Ремесло портного испортило его фигуру: одно плечо было выше другого, что еще усугубляло жалкое выраженіе согбеннаго въ вчной приниженности старика. Жена его, всегда съ иглой въ рукахъ, не знала ни минуты отдыха и совсмъ стушевывалась рядомъ съ мужемъ; она казалась еще несчастне его, вчно боясь лишиться послдняго куска хлба. Оба они вели жизнь самую жалкую, перебиваясь со дня на день при неустанномъ труд; они кормились благодаря небольшому кружку заказчиковъ, накопленныхъ долгими годами добросовстной работы, нсколькихъ боле состоятельныхъ евреевъ, а также христіанъ, которые гнались за дешевизной. Т груды золота, которыми Франція откармливала до-отвала представителей іудейства, конечно, находились не въ этихъ лачугахъ; сердце сжималось отъ жалости при вид двухъ несчастныхъ стариковъ, больныхъ, усталыхъ, вчно дрожавшихъ, какъ бы у нихъ не вырвали послднихъ крохъ, необходимыхъ для пропитанія.
У Лемановъ Маркъ познакомился съ Давидомъ, братомъ Симона. Онъ пріхалъ немедленно, вызванный телеграммой въ самый вечеръ ареста Симона. Давидъ былъ на три года старше брата, высокій, широкоплечій, съ энергичнымъ, характернымъ лицомъ и свтлыми глазами, выражавшими твердую, непреклонную волю. Посл смерти отца, мелкаго часовыхъ длъ мастера, разорившагося въ конецъ, онъ поступилъ
на военную службу, въ то время какъ младшій братъ Симонъ началъ посщать нормальную школу. Давидъ прослужилъ двнадцать лтъ и, посл многихъ непріятностей и тяжелой борьбы, почти дослужился до чина капитана, какъ вдругъ подалъ въ отставку, не будучи доле въ состояніи выносить вс гадости и придирки со стороны товарищей, которые не могли простить ему еврейскаго происхожденія. Съ тхъ поръ прошло пять лтъ; Симонъ женился на Рахили, увлеченный ея красотою, а Давидъ остался холостымъ и съ неутомимой энергіей принялся разрабатывать громадный участокъ песку и камня, считавшійся совершенно бездоходнымъ. Участокъ принадлежалъ богатому банкиру Натану, милліардеру, который съ удовольствіемъ отдалъ въ аренду на тридцать лтъ за дешевую цну весь этотъ безплодный участокъ своему единоврцу, поразившему его яснымъ умомъ и крайнею работоспособностью. Такимъ образомъ Давидъ началъ составлять себ хорошее состояніе; онъ уже заработалъ въ три года около ста тысячъ франковъ и находился во глав обширнаго предпріятія, которое поглощало все его время.Тмъ не мене онъ ни минуты не задумался и, поручивъ все дло десятнику, которому безусловно доврялъ, пріхалъ немедленно въ Мальбуа.
Посл перваго разговора съ Маркомъ онъ вполн убдился въ томъ, что его братъ не виновенъ. Онъ, впрочемъ, ни минуты не сомнвался, что подобный поступокъ фактически не могъ быть совершенъ его братомъ, котораго онъ зналъ, какъ самого себя. Увренность въ его невинности сіяла передъ нимъ такъ же ярко, какъ полуденное солнце юга. Несмотря на свое спокойное мужество, онъ выказалъ много осторожнаго благоразумія, боясь повредить брату и вполн сознавая, сколь опасна для ихъ дла всеобщая непопулярность евреевъ. Поэтому, когда Маркъ сообщилъ ему свое подозрніе, что гнусное злодйство совершено никмъ инымъ, какъ однимъ изъ капуциновъ, Давидъ старался успокоить его горячее негодованіе и посовтовалъ пока придерживаться того предположенія, что убійцей былъ какой-нибудь случайный бродяга, вскочившій въ окно. Онъ боялся возбудить еще больше общественное мнніе недоказаннымъ подозрніемъ; онъ былъ увренъ, что вс партіи соединятся въ одно, чтобы уничтожить ихъ, если они не смогутъ доказать свое обвиненіе точными данными. Пока для блага Симона слдовало поддерживать въ умахъ судей предположеніе о случайномъ бродяг, которое было высказано всми въ день открытія преступленія. Это могло временно служить отличной операціонной базой, потому что капуцины, конечно, были слишкомъ осторожны и слишкомъ хорошо освдомлены, и всякая попытка къ ихъ обвиненію несомннно только ухудшила бы положеніе обвиняемаго.
Давиду удалось наконецъ повидаться съ братомъ въ присутствіи слдственнаго судьи Дэ; оба почувствовали въ себ одинаковую энергію и ршимость бороться до конца, въ ту минуту, когда упали другъ другу въ объятія. Потомъ Давидъ еще нсколько разъ посщалъ Симона въ тюрьм и всегда приносилъ домой одн и т же всти, что братъ неустанно думаетъ и напрягаетъ вс свои силы къ тому, чтобы разршить ужасную загадку и отстоять свою честь и честь своей семьи. Когда Давидъ разсказывалъ о своихъ свиданіяхъ съ братомъ, въ присутствіи Марка, въ маленькой комнатк за лавкой, послдній всегда испытывалъ глубокое волненіе, видя безмолвныя слезы госпожи Симонъ, убитой неожиданнымъ несчастьемъ, которое лишило эту любящую женщину ласкъ обожаемаго мужа. Старики Леманъ только вздыхали, подавленные отчаяніемъ; они даже боялись высказывать свое мнніе, чтобы не потерять послднихъ заказчиковъ, и продолжали работать, привыкнувъ ко всеобщему презрнію. Хуже всего было то, что населеніе Мальбуа все больше и больше проникалось ненавистью къ евреямъ, и однажды вечеромъ цлая шайка подошла къ дому портного и выбила окна. Пришлось скоре навсить ставни. Небольшіе летучіе листки приглашали патріотовъ поджечь этотъ домъ. Въ продолженіе нсколькихъ дней, и въ особенности въ одно воскресенье, посл пышнаго богослуженія у капуциновъ, антисемитское волненіе достигло такой степени, что мэръ города былъ принужденъ обратиться къ полиціи, требуя ея содйствія для охраны всей улицы Тру.
Съ часу на часъ дло все больше и больше запутывалось, являясь полемъ сраженія для двухъ враждующихъ партій, готовыхъ уничтожить другъ друга. Слдственный судья, конечно, получилъ распоряженіе ускорить ходъ дла. Въ теченіе одного мсяца онъ вызвалъ и допросилъ всхъ свидтелей: Миньо, мадемуазель Рузеръ, отца Филибена, брата Фульгентія, учениковъ школы, служащихъ на станціи желзной дороги. Братъ Фульгентій, со свойственною ему изъявительностью, потребовалъ, чтобы его помощники, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, были также подвергнуты допросу; затмъ онъ настоялъ на томъ, чтобы въ ихъ школ былъ произведенъ строжайшій обыскъ; конечно, тамъ ничего не нашли. Слдственныя судья Дэ пытался принять вс мры къ отысканію заподозрннаго ночного бродяги, который въ четвергъ вечеромъ могъ очутиться въ комнат несчастной жертвы. Во время допроса Симонъ повторялъ одно, что онъ не виновенъ, и просилъ судью разыскать преступника. Вс жандармы департамента бродили по дорогамъ, арестовали и затмъ выпустили на свободу боле пятидесяти всевозможныхъ нищихъ и бродягъ; но имъ не удалось напасть на какой-нибудь серьезный слдъ. Одинъ носильщикъ просидлъ даже три дня въ тюрьм, но изъ этого ничего не вышло. Такимъ образомъ Дэ, отбросивъ мысль о бродяг, имлъ передъ собой одну улику — листъ прописей, на которой надо было построить все обвиненіе. Мало-по-малу Маркъ и Давидъ начали успокаиваться: имъ казалось невозможнымъ, чтобы все обвиненіе было построено на такомъ шаткомъ и незначительнымъ вещественномъ доказательств. Хотя ночной разбойникъ и не былъ разысканъ, но, по мннію Давида, подозрніе продолжало существовать, и если прибавить къ этому недостаточность уликъ противъ Симона, нравственную несообразность поступка, его постоянное увреніе въ невинности, то едва ли правдоподобно, чтобы слдственный судья могъ построить хоть сколько-нибудь добросовстное обвиненіе. Оба разсчитывали, что въ скоромъ времени Симонъ будетъ выпущенъ на свободу.