Истина

— Господинъ баронъ, вы всегда были такъ добры ко мн… Я думалъ, что вы когда-то имли обыкновеніе приглашать сюда судебныя власти Бомона; не поможете ли вы мн разузнать ихъ мнніе. Вы знаете, между прочимъ, и слдственнаго судью Дэ, которому поручено все это дло, и который, надюсь, подпишетъ бумагу о томъ, что мой братъ не виновенъ, и прекратитъ слдствіе. Быть можетъ, вы имете уже отъ него какія-нибудь свднія, и если онъ еще колеблется, то одного вашего слова достаточно…

— Нтъ! Нтъ! — закричалъ Натанъ. — Я ничего не знаю и не хочу ничего знать!.. У меня нтъ никакихъ связей съ оффиціальнымъ міромъ, никакого вліянія; и потомъ меня остановило бы то, что мы — единоплеменники, и я бы только себя замаралъ, не принеся вамъ никакой пользы… Постойте, я позову своего зятя.

Маркъ слушалъ молча; вдь онъ пришелъ сюда, чтобы поддержать Давида, въ качеств учителя, товарища Симона. Онъ посмотрлъ въ сторону большого дуба, гд сидли дамы, графиня Марія, какъ теперь называли красавицу Лію, и маркиза Буазъ, а между ними — отецъ Крабо, помстившійся на садовомъ кресл; самъ графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, стоя, докуривалъ сигару.

Маркиза, тоненькая, изящная, щеголяла своими пепельными волосами, которые она пудрила; наклонившись къ графин, она высказывала свое безпокойство по поводу солнечнаго луча, коснувшагося затылка молодой женщины. Послдняя, спокойная, лнивая и величественная въ своей красот пышной брюнетки, напрасно увряла маркизу, что солнце нисколько не безпокоитъ ея, — та все-таки принудила ее помняться съ нею мстами, осыпая ее нжными, ласковыми прозвищами: «моя кошечка», «мое сокровище», «моя милая крошка». Рисуясь своимъ положеніемъ снисходительнаго пастыря, Крабо улыбался то той, то другой, между тмъ какъ услужливая нимфа продолжала лить воду изъ наклоненнаго кувшина, и мягкое журчаніе пріятно ласкало слухъ.

Услышавъ голосъ своего тестя, который звалъ его, графъ Сангльбефъ медленно направился къ нему. Рыжій, высокаго роста, съ толстымъ и краснымъ лицомъ, низкимъ лбомъ и рдкими жесткими волосами, большими мутными глазами, маленькимъ мягкимъ носомъ и хищнымъ большимъ ртомъ, скрытымъ отчасти подъ густыми усами, графъ не производилъ пріятнаго впечатлнія. Когда баронъ объяснилъ ему цль прихода Давида, тотъ разсердился, скрывая это подъ видомъ военной откровенной грубоватости.

— Запутаться въ это дло! О, нтъ!. Благодарю покорно! Вы меня извините, сударь, если я употреблю свое вліяніе, какъ депутатъ, для боле чистыхъ длъ. Конечно, я охотно врю, что вы — порядочный человкъ. Но увряю васъ, что защитить брата вамъ едва ли удастся… Потомъ, какъ это говорятъ люди вашей партіи, мы по отношенію къ вамъ враги; зачмъ же вы къ намъ обращаетесь?

Онъ смотрлъ на Марка своими мутными, злыми глазами и разразился цлымъ потокомъ брани противъ неврующихъ, противъ враговъ отечества и арміи. По молодости лтъ, онъ не могъ участвовать въ кампаніи 70 года, и служба его прошла въ гарнизонахъ, такъ что онъ даже и не понюхалъ пороха. Тмъ не мене онъ считалъ себя воиномъ «до мозга костей», какъ любилъ выражаться. Онъ хвалился тмъ, что у изголовья его кровати стояли дв эмблемы его жизни — распятіе и знамя полка, за которое онъ, къ сожалнію, не могъ пожертвовать жизнью.

— Видите ли, сударь, когда вы водрузите въ своихъ школахъ крестъ, когда учителя создадутъ изъ учениковъ христіанъ, а не гражданъ, только тогда вы можете разсчитывать на помощь людей нашихъ взглядовъ, если она вамъ понадобится.

Давидъ стоялъ блдный и молчаливый и не перебивалъ рчи графа. Затмъ произнесъ спокойно:

— Но у васъ мы ничего не просимъ. Я счелъ возможнымъ обратиться лишь къ господину барону.

Тогда Натанъ, видя, что дло можетъ принять нежелательный рзкій оборотъ, взялъ подъ руку Давида и, сдлавъ знакъ Марку, удалился съ ними, какъ бы провожая ихъ къ выходу. Заслышавъ высокія ноты въ голос графа, Крабо съ минуту насторожился; затмъ продолжалъ свою свтскую болтовню съ дамами, маркизой и графиней, самыми любезными своими духовными дщерями. Когда Сангльбефъ вернулся къ нимъ, слышны были взрывы смха, — радостное торжество по поводу того урока, который графъ задалъ этимъ жидамъ; такъ, по крайней мр, онъ объяснилъ дамамъ, которыя сочувственно ему рукоплескали вмст съ духовнымъ отцомъ.

— Что подлаешь! Вс они таковы, — объяснилъ Натанъ Давиду и Марку, когда они отошли шаговъ на тридцать (изъ осторожности онъ говорилъ, понизивъ голосъ). — Я нарочно подозвалъ зятя, чтобы вы могли судить о настроеніи всего департамента, т. е. людей высшаго класса, депутатовъ, чиновниковъ, людей, облеченныхъ властью. Посудите сами, могу ли я помочь вамъ? Никто изъ нихъ и вниманія не обратилъ бы на мои слова.

Но такое лицемрное добродушіе, въ которомъ слишкомъ ясно сквозилъ наслдственный страхъ еврейской расы, наконецъ и ему самому показалось не особенно благороднымъ. Онъ счелъ нужнымъ добавить:

— Впрочемъ, они правы, и я самъ придерживаюсь такихъ же мнній; я желаю одного — возрожденія Франціи и тхъ традицій, которыя создали ея славное прошлое. Мы не можемъ предать ее въ руки вольнодумцевъ и космополитовъ… Слушайте, Давидъ, я васъ не отпущу, не давъ вамъ хорошаго совта. Бросьте это дло: вы съ нимъ все потеряете, пойдете ко дну и разоритесь въ конецъ. Если вашъ братъ не виновенъ, онъ самъ выпутается, какъ уметъ.

Этимъ онъ закончилъ свиданіе, пожалъ руку Давиду и Марку и спокойно пошелъ обратно къ своимъ, между тмъ какъ молодые люди, молча, вышли изъ парка. Очутившись на большой дорог, они взглянули другъ на друга, и имъ стало почти весело отъ такого пораженія: слишкомъ типичной и смшной показалась имъ вся эта сцена.

— Смерть жидамъ! — воскликнулъ Маркъ въ юмористическомъ тон.

— А, поганый жидюга! — сказалъ Давидъ съ тмъ же выраженіемъ горькой ироніи. — Онъ мн откровенно посовтовалъ бросить брата на произволъ судьбы; онъ самъ бы поступилъ такъ, не задумываясь ни на минуту! онъ отрекся отъ своихъ братьевъ и никогда не измнитъ своей тактики!.. Теперь ясно, что стучаться въ двери знаменитыхъ единоплеменниковъ совершенно безполезно. Страхъ длаетъ ихъ подлыми трусами!

Закончивъ довольно быстро все слдствіе, судья Дэ медлилъ окончательнымъ приговоромъ. Ходили слухи, что онъ переживаетъ серьезную нравственную борьбу: съ одной стороны, проницательный по самой своей профессіи, онъ не могъ не подозрвать истины; съ другой стороны, онъ боялся общественнаго мннія и находился подъ сильнымъ вліяніемъ своей супруги. Госпожа Дэ была любимая исповдница аббата Крабо, ханжа, некрасивая и кокетка; съдаемая страшнымъ честолюбіемъ, она тяготилась недостаткомъ средствъ и мечтала о Париж, о туалетахъ, о большомъ свт, и только ждала какого-нибудь выдающагося дла, которое дало бы толчокъ карьер мужа. Теперь такое дло нашлось, и она постоянно повторяла, что слишкомъ глупо не ухватиться за такой счастливый случай; если мужъ упуститъ этого негоднаго жида, имъ не выбраться изъ крайней бдности. Самъ Дэ еще боролся; въ душ онъ былъ честный человкъ, — его смущала несправедливость, и онъ выжидалъ, надясь на какое-нибудь внезапное разоблаченіе, которое поможетъ ему согласовать свой долгъ съ совстью. Такая задержка окончательнаго ршенія обнадеживала Марка; онъ отлично зналъ о тхъ сомнніяхъ, которыя волновали судью, и въ своемъ оптимизм врилъ въ то, что истина сама по себ неотразима, и что побда въ конц концовъ останется за нею.

Съ тхъ поръ, какъ началось это дло, онъ часто ходилъ по утралъ въ Бомонъ, навщая своего друга Сальвана, директора нормальной школы. Маркъ почерпалъ мужество въ разговор съ этимъ достойнымъ человкомъ. Само зданіе школы, гд онъ провелъ три года, съ восторгомъ подготовляясь къ своей дятельности, производило на него пріятное впечатлніе. Ему были дороги т воспоминанія, которыя воскресали въ его душ; онъ съ удовольствіемъ проходилъ по классамъ, гд слушалъ, бывало, столь интересные и разнообразные уроки, бродилъ по дортуарамъ, гд каждый ученикъ самъ убиралъ кровать, по рекреаціоннымъ заламъ, переживая и т часы, когда ученикамъ позволяли ходить по городу, вмсто того чтобы присутствовать на службахъ. Школа была построена на большой площади, въ самомъ конц улицы Республики; когда Маркъ входилъ изъ маленькаго садика въ кабинетъ директора, ему казалось, что онъ вступаетъ въ мирное убжище, и въ немъ снова просыпалась былая вра въ справедливость.

Однажды утромъ, придя къ Сальвану, Маркъ засталъ его очень раздраженнымъ, разстроеннымъ, что случалось съ нимъ рдко. Ему пришлось подождать въ пріемной. Вскор изъ кабинета вышелъ поститель, учитель Дутрекенъ, съ широкимъ бритымъ лицомъ и низкимъ, упрямымъ лбомъ; вся его фигура выражала высокомріе истиннаго чиновника. Войдя затмъ въ кабинетъ, Маркъ удивился волненію Сальвана, который, протянувъ къ нему руки, воскликнулъ:

— Другъ мой! Вы знаете ужасную новость?

Средняго роста, простои, энергичный, съ добрымъ, открытымъ и веселымъ лицомъ, Сальванъ обыкновенно встрчалъ каждаго съ улыбкой; сегодня глаза его горли гнвомъ.

— Что случилось? — спросилъ Маркъ съ тревогой.

— А! Вы еще не знаете?.. Да, мой другъ, эти негодяи осмлились… Дэ вчера постановилъ ршеніе; длу данъ законный ходъ.

Маркъ стоялъ блдный, не въ силахъ произнести ни слова; Сальванъ указалъ ему на номеръ «Маленькаго Бомонца», который лежалъ открытымъ на стол.

— Дутрекенъ только что былъ здсь и оставилъ мн этотъ гнусный листокъ, гд напечатано ршеніе слдственнаго судьи; онъ справлялся у секретаря суда, и тотъ подтвердилъ ему это извстіе.