Канун

Благодаря всему этому, онъ переживалъ въ высшей степени нервное состояніе и за нсколько недль жизни въ Петербург замтно похудлъ. И когда Левъ Александровичъ и Корещенскій напоминали ему про службу, и о томъ, что давно пора ему начать ее, онъ раздражался и ему стоило большихъ усилій не выказать это раздраженіе.

Страстно хотлось ему встртить такого человка, съ которымъ онъ могъ бы поговорить откровенно, чтобы выяснить свои сомннія, но въ Петербург такого человка онъ не находилъ Дло было бы просто, если бы тутъ былъ Максимъ Павловичъ. Его онъ отлично умлъ понимать.

Въ кружкахъ попадались люди образованные, компетентные, но слишкомъ уже твердо стоявшіе на своей незыблемой точк зрнія.

И, можетъ быть, покажется страннымъ, что посл долгихъ мученій и колебаній, Володя выбралъ, наконецъ, человка, и этотъ человкъ былъ Корещенскій. Почему онъ выбралъ именно его? Можетъ быть, этому способствовала самая пустая случайность: онъ замтилъ, что у Корещенскаго была манера о своей дятельности говорить съ легкой иронической усмшкой.

Да, ему показалось, что этотъ человкъ, отдававшій длу дяди вс свои силы безъ остатка, самъ переживаетъ сомннія и такого именно человка ему хотлось послушать. И однажды онъ обратился къ Корещенскому:

— Назначьте мн часъ, Алексй Алексевичъ, у себя… Мн хочется поговорить съ вами.

Корещенскій посмотрлъ на него испытующимъ взглядомъ. Онъ самъ давно уже присматривался къ этому юнош, и ему казалось страннымъ, что онъ, стоя у такого могущественнаго источника всякихъ служебныхъ благъ, не ршается начать службу при дяд.

— Пожалуйста, Володя, изберите воскресный день, когда я все-таки до извстной степени принадлежу себ. Обыкновенно въ этотъ день я вылеживаюсь на диван. Но, вдь, можно бесдовать и лежа… И такъ, въ воскресенье приходите ко мн завтракать. Я завтракаю только по воскресеньямъ. И длаю это у себя въ номер. Въ ресторанъ мн нельзя спускаться. Вдь я здсь врод чуда-юда рыбы-кита. Сейчасъ начинаютъ пялить глаза и показывать пальцемъ.

И въ ближайшее воскресенье Володя былъ у Корещенскаго. Столъ уже былъ сервированъ на двоихъ. Они сейчасъ же засли за завтракъ. Говорили о разныхъ пустякахъ, большею частью вспоминали житъе-бытье въ южномъ город.

Посл завтрака Корещенскій прилегъ на диванъ и сказалъ:

— Теперь давайте разговаривать. Насколько я понимаю, вы, Володя, полны сомнній?

— Да, Алексй Алексевичъ, я полонъ сомнній! — отвтилъ Володя, — но гораздо важне вотъ что: мн кажется, что и вы полны сомнній…

— Ха, ха, ха… — съ оттнкомъ сарказма громко разсмялся Корещенскій:- хороша эта фигура человка, изъ двадцати четырехъ часовъ отдающаго длу двадцать одинъ, неусыпно проектирующаго и разрабатывающаго, воюющаго, защищающаго, лзущаго въ драку и въ то же время въ полезности всего этого сомнвающагося… Живописная фигура. Съ чего же это вамъ показалось, милый Володя?

— Такъ, показалося да и только, — хмуро отвтилъ Володя.

— Ну, такъ вы ошибаетесь. Не сомнваюсь я, ибо сомнніе ведетъ къ колебаніямъ, которыя могутъ разршиться такъ и этакъ… Вс герои и подвижники наканун своихъ подвиговъ сомнвались и колебались и для иныхъ изъ нихъ сомнніе было тмъ огнемъ, изъ котораго они выходили закаленными бойцами. А я не сомнваюсь. Я просто не врю, ни одной секунды не врю.

Володя быстро поднялся и широко раскрытыми глазами смотрлъ на него. Такого категорическаго заявленія онъ не ожидалъ. Сомнвающагося человка онъ готовъ былъ встртитъ. Эта сутолочная работа, отнимавшая у него почти вс сутки, могла отнять у него возможность сосредоточиться и ршить, и состояніе сомннія могло длиться безконечно долго. Но чтобы неврующій въ свое дло человкъ могъ такъ отдаваться ему, этого онъ не понималъ.

— Вы не врите? Вы?

— Не врю, ни на одинъ грошъ не врю.

— И вы отдаете ему силы?

— Ршительно вс.

— Во имя чего?

— Батюшка мой, этого въ двухъ словахъ не скажешь. Я только спрошу васъ: чему я долженъ вритъ? Во что? Я человкъ извстнаго вамъ направленія. Россія для меня состоитъ не изъ двухъ-трехъ милліоновъ людей, тмъ или другимъ способомъ взявшихъ палку и ставшихъ поэтому капралами, а изъ ста сорока милліоновъ народа, а я же отлично понимаю, что отъ всхъ моихъ неусыпныхъ трудовъ сто тридцать семь милліоновъ даже не шелохнется. Если вы хотите знать, мой милый, что собственно такое я собой представляю, то я вамъ скажу, — скажу въ вид сравненія. А вы понимайте, какъ знаете. Прилагайте сообразно вашимъ способностямъ. Я фокусникъ. Видли вы когда-нибудь хорошаго фокусника? Видли? прекрасно. А видли-ли вы плохого фокусника, который довольствуется успхомъ въ уздныхъ и заштатныхъ городахъ. Тоже видли? Великолпно. Такъ вотъ-съ, былъ нкогда господинъ Ножанскій, это былъ плохой дешевый фокусникъ. Это т господа, которые длаютъ яичницу въ цилиндр, вынимаютъ изо-рта множество разноцвтныхъ лентъ, показываютъ исчезновеніе двойки пикъ, манипулируютъ съ волшебнымъ столикомъ… Это фокусы съ заготовкой. Яичница имется въ самомъ цилиндр, въ которомъ искусно устроено двойное дно. Ленты лежатъ клубкомъ у него во рту, карты подготовлены, а въ волшебномъ столик все заране устроено и искусно скрыто. А мы длаемъ наши фокусы одной ловкостью. Во мгновеніе ока, пока зрители моргаютъ глазами, мы успваемъ совершить явленіе, которое кажется міровымъ, но въ дйствительности мыльный пузырь. И мы умемъ мыльный пузырь преподнести въ такомъ великолпномъ вид, что онъ кажется новымъ солнцемъ.

— Но, позвольте, позвольте… Алексй Алексевичъ, для чего вы это длаете, почему вы это длаете?

— Почему и для чего? — онъ пожалъ плечами. — Почему же мн этого не длать? Я призванъ. Для этого я сдлалъ большія усилія…

— Да вы когда поняли это?

— Увы, въ томъ-то и вся штука, что я понялъ все это уже здсь, на мст. Левъ Александровичъ — обаятельный умъ, онъ соблазнилъ меня самымъ естественнымъ образомъ, и, когда онъ меня соблазнилъ, я горлъ и пылалъ и думалъ: а, такъ вотъ оно мое призваніе. Я призванъ спасти Россію. Это, мой милый, случается съ невинными двушками, когда какой-нибудь обаятельный прелестникъ въ жаркомъ монолог, ставъ передъ нею на колни, общаетъ ей «жизнь иную», тамъ, гд-то на облакахъ и тмъ склоняетъ ее къ паденію, а посл паденія элегантно приподнимаетъ шляпу и раскланивается. Ну, такъ ей ужъ одно только и остается: совершать паденіе и впредь. Ибо невинность вернуть уже никакъ невозможно. Такъ точно и я: началъ я дйствовать, неустанно работать. Работаю, батюшка, работаю и все чувствую какую-то неловкость. Знаете, такое ощущеніе, какъ вотъ иногда человкъ стъ сладкое и руки у него длаются липкими. Такъ непріятно, хочется руки помытъ да негд. Сперва думалъ: не освоился, не осмыслилъ, не уразумлъ… А потомъ какъ-то собрался съ духомъ и залзъ въ свою душу съ ножемъ и — о, ужасъ! Нашелъ тамъ заготовленные клубки разноцвтныхъ лентъ, двойныя дны съ яичницей…

— И посл этого?

— И посл этого я продолжалъ длать тоже и, могу васъ увритъ, что дло отъ этого только выиграло, ибо посл этого я сталъ уже сознательнымъ фокусникомъ, а, значить, и боле совершеннымъ.

— Нтъ, — вдругъ воскликнулъ онъ посл полуминутнаго молчанія, — это можно формулировать иначе и гораздо лучше. Знаете ли что, милый молодой человкъ, знаете-ли что было посл этого? Посл этого я сдлался вдругъ циникомъ. Вотъ настоящее слово. И вотъ вамъ еще филологическое открытіе, которое вы можете опубликовать въ либеральной газет, приписавъ авторство себ, - а именно: слово чиновникъ есть испорченное «циникъ». Да это же очень просто: произошла естественная перемна буквы ц въ ч. Циновникъ. О, ц и в это вставка, по требованію фонетики русскаго языка, и вотъ вамъ циникъ. И долженъ вамъ сказать, какъ результатъ моихъ наблюденій и размышленій, что настоящій чиновникъ есть всегда непремнно и безусловно циникъ. Да какъ же иначе? Нельзя же допустить, что вс чиновники глупы и слпы и глухи, что они не видятъ, не слышатъ и не понимаютъ. Они отлично все понимаютъ, они прекрасно знаютъ, что отъ ихъ дятельности Россіи, настоящей Россіи, не хуже и не лучше, и что они работаютъ ни боле, ни мене, какъ на табель о рангахъ, понимая ее въ весьма широкомъ смысл. Истинный чиновникъ пишетъ проекъ или докладъ и усмхается. Только на людяхъ эта усмшка не видна. Она у него подъ усами, а когда онъ одинъ, такъ у него ротъ длается до ушей. И потому онъ циникъ, и потому я циникъ. Вотъ вамъ, юноша, — кушайте на здоровье. Не знаю, какъ это вамъ удалось извлечь изъ меня, потому что я до сихъ поръ никому никогда не говорилъ; но ужь извлекли, такъ кушайте на здоровье…

Володя буквально бгалъ по комнат. Такого признанія отъ Корещенскаго онъ дйствительно не ожидалъ. Еще недавно, нсколько мсяцевъ тому назадъ, онъ зналъ его за человка строгихъ, твердыхъ принциповъ, работавшаго надъ дломъ, которое считалъ полезнымъ и важнымъ, и вдругъ такой цинизмъ, дйствительно, цинизмъ…

Его неопытный въ житейскихъ длахъ умъ не могъ сразу переваритъ такого скачка и онъ былъ глубоко взволнованъ и несчастливъ.

— Но зачмъ? Зачмъ это все? Ради чего? спрашивалъ онъ и самъ не замчалъ, какъ руки его складывались въ умоляющій жестъ и въ голос звучало отчаяніе.

— Зачмъ? Затмъ, что сдвинули меня съ мста. Не надо было сдвигать. Сидлъ я въ маленькой нор и истреблялъ злокачественныхъ змй, коихъ тамъ находилъ. Занятіе не широкаго масштаба, а все-таки полезное. Меня вытащили изъ норы и поставили на широкій путь и сказали: осуществляй. Я и началъ осуществлять. А когда понялъ истину, да подумалъ о прежней нор, такъ для меня стало ясно, какъ день, что я ужъ въ нее обратно ни за что не влзу. Растолстлъ, разбухъ.

— Слушайте, Алексй Алексевичъ, да вдь это невозможно! Вдь вы были человкомъ твердымъ, я считалъ васъ непоколебимымъ. Во что же тогда врить? Боже мой! на кого смотрть?