Канун

И онъ ждалъ его. Ему трудно было скрывать о прізд Максима Павловича отъ Натальи Валентиновны. Онъ зналъ, что для нея это будетъ тоже радость. И хотя это было просто шутливая выходка со стороны Зигзагова, но все же онъ не хотлъ преступатъ его воли.

И вотъ насталъ вторникъ. Володя просилъ прислугу, чтобы его разбудили рано. Въ Петербург онъ пріучился къ позднему вставанію.

Въ половин восьмого утра онъ вышелъ изъ дома и халъ на Варшавскій вокзалъ. Утро было темное, тусклое и морозное. Вокзалъ еще былъ освщенъ фонарями. Онъ пріхалъ слишкомъ рано и съ полчаса пришлось бродить ему по платформ.

Наконецъ, показался поздъ. Десятка два хмурыхъ петербуржцевъ, какъ и онъ, кого то встрчавшихъ, оживились. Произошло движеніе. Поздъ подъхалъ, остановился.

Максимъ Павловичъ выскочилъ изъ вагона и они бросились другъ другу въ объятія.

— Ну, везите меня въ какую нибудь гостинницу. Вы петербуржецъ, а я пятнадцать лтъ тому назадъ провелъ здсь три дня. О, какое скверное утро! И все здсь такъ?

— Почти все, сказалъ Володя.

Носильщикъ тащилъ чемоданъ Максима Павловича, очень помстительный и тяжелый. Другого багажа не было. Извозчикъ повезъ ихъ на Малую Морскую.

— Ну, вы сейчасъ на службу? сказалъ Максимъ Павловичъ.

— Я не служу! отвтилъ Володя.

— Какъ? Еще нтъ?

— Уже нтъ. И не буду. Я адвокатъ.

— А разскажите, разскажите.

— Да что разсказывать пустяки! Это все потомъ разскажется. Какъ вы? Вдь просидли въ тюрьм недль шесть…

— Да вдь это для меня ощущеніе не новое. Дня по три уже приходилось сидть. Впрочемъ было и новое. Увренность, что больше ужъ не выйду. О, это проклятое чувство! Оно стискиваетъ вс ваши духовныя способности. Оно длаетъ человка маленькимъ жалкимъ зврькомъ, готовымъ за одинъ лучъ солнца отступитъ отъ самыхъ святыхъ своихъ кумировъ… О, какіе это силачи, т, что и въ каторг остаются непоколебимыми! Но объясните мн, Володя, чудо моего освобожденія. Вдь несомннно, что это отсюда. Какъ же это могло случиться?

— Не знаю. Это какая то тайна. Я спрашивалъ Корещенскаго. Онъ говоритъ, что дядя самъ не хлопоталъ, а какъ то тамъ благодаря его положенію… Не знаю. Но это все равно. Въ конц концовъ, разумется, все это случилось, благодаря дяд.

— Ну, конечно. Разсказывайте же о Корещенскомъ, о Наталь Валентиновн… Ахъ, да, я забылъ вамъ сказать. Вдь я пріхалъ не въ гости, а въ качеств новаго петербургскаго обывателя. «Пожаръ способствовалъ мн много къ украшенію»… Посл тюрьмы я сейчасъ-же получилъ блестящее предложеніе и буду писать здсь въ одной газет.

Они пріхали въ гостинницу и черезъ нсколько минутъ были въ номер. Максимъ Павловичъ былъ голоденъ и распорядился на счетъ чаю. Володя тоже ничего еще не пилъ.

Они услись за чайнымъ столомъ, и Володя длалъ ему «докладъ» о своихъ петербургскихъ впечатлніяхъ. Онъ разсказалъ о томъ, какою нашелъ здсь Наталью Валентиновну, а потомъ перешелъ къ Корещенскому.

Онъ вспомнилъ о своемъ общаніи, данномъ Корещенскому, что его исповдь останется у него «на духу». И сказалъ Зигзагову объ этомъ своемъ затрудненіи. Но Максимъ Павловичъ облегчилъ его.

— Вы, милый, можете не преступать вашего общанія. Koрещенскаго я хорошо знаю. Въ его характер нтъ эластичности. Онъ можетъ или фанатически увровать, или сценически продаться. Однако же, онъ настолько уменъ, что я не ошибусь, сказавъ, что здсь ему вровать не во что.

Володя ухватился за это и разршилъ себя отъ клятвы. Онъ разсказалъ о своемъ свиданіи съ Корещенскимъ и былъ очень удивленъ, когда со стороны Максима Павловича не встртилъ ни изумленія, ни негодованія.

— Ахъ, милый, это все въ порядк вещей. Бываютъ герои, мы ими любуемся и удивляемся имъ. Но и герои утомляются. И въ конц концовъ человкъ созданъ не для геройскихъ подвиговъ, а для того, чтобы жить, пользуясь благами жизни. Если геройство возвести въ долгъ, то, по крайней мр, десять милліоновъ россійскихъ обывателей должны пойти въ тюрьму. Не надо быть даже особенно слабымъ, чтобы любить жизнь и предпочитать всему на свт свободу,

— А васъ, Максимъ Павловичъ, тюрьма, кажется, усмирила! — сказалъ Володя.

— Нтъ, милый, я всегда любилъ жизнь, даже тогда, когда пускалъ себ пулю въ високъ. И скажу вамъ такъ: что если бы мн предложили стать въ положеніе Корещенскаго, я отказался бы, но не изъ геройства. Тутъ было бы совсмъ другое. Паническая продажа своего труда кому угодно за хорошую плату, есть что-то рыночное и некрасивое… А я сознательно никогда не позволю себ ничего некрасиваго.

Они бесдовали до полудня. Въ это время Зигзаговъ привелъ себя въ порядокъ, переодлся и они похали къ Балтовымъ.

Наталья Валентиновна уже была одта и въ дом собирались завтракать. Льва Александровича по обыкновенію не было дома.

Эффектъ появленія Максима Павловича билъ чрезвычайный. Онъ произвелъ сильное впечатлніе на двухъ концахъ. Наталья Валентиновна просто по-дтски обрадовалась ему и прежде всего тому, что онъ свободенъ, невредимъ и здоровъ. Она до сихъ поръ не была въ этомъ уврена.

Въ главахъ Лизаветы Александровны сверкнулъ холодный блескъ, когда она услышала звучный и мягкій голосъ Максима Павловича. Она знала всю послднюю исторію приключеній Зигзагова и считала его появленіе въ дом ея брата страшной безтактностью.

Конечно, она отлично «выдержала себя» и на привтствіе Максима Павловича, когда они собрались въ столовой, отвтила даже улыбкой, но въ душе вся была противъ него.

У нея даже созрло ршеніе на этотъ разъ по отношенію къ брату выйти изъ своей пассивной роли и настойчиво посовтовать ему отказать этому господину отъ дома. Человкъ, сидвшій въ тюрьм за участіе въ дл, которое на-дняхъ будетъ разбираться въ суд и кончится чуть-ли не казнью, человкъ, получившій свободу только благодаря могущественному вліянію ея брата — кажется, могъ бы и самъ понять неумстность своего посщенія.

Но въ этотъ день ей пришлось прямо растеряться отъ изумленія. Это случалось очень рдко, что Льву Александровичу удавалось попасть домой къ завтраку. И въ этотъ день онъ, никмъ неожиданный, явился.

И Лизавета Александровна была свидтельницей того, съ какимъ взрывомъ радости Левъ Александровичъ, увидвъ за столомъ Максима Павловича, подбжалъ къ нему и съ какой сердечной теплотой заключилъ его въ объятія.

— Ужасно радъ, хотя вы не поврите, что ваша свобода для меня сюрпризъ! — сказалъ онъ. — изъ этого вы можете прежде всего сдлать выводъ, что меня тутъ благодарить не за что.

Но пребываніе его дома было до такой степени кратко, что Максимъ Павловичъ не усплъ даже хорошенько разглядть его. Оно длилось не больше двадцати минутъ, и настоящее свиданіе было отложено на обденное время.

— Сегодня посл обда я никуда не поду. Я просто объявлюсь больнымъ и пусть Корещенскій представительствуетъ за себя и за меня.

И онъ торопливо позавтракалъ и исчезъ.

Но вечеромъ свиданіе было неудачно. Левъ Александровичъ пріхалъ въ восемь часовъ, за обдомъ говорилъ мало и видимо чмъ-то былъ озабоченъ. Равговоръ не ладился и Максимъ Павловичъ почувствовалъ, что ему надо раньше ухать.