Канун
Шрифт:
— Послушайте, мой милый юноша, — сказалъ Корещенскій и, видимо задтый за живое, поднялся и слъ на диван. — Вы говорите, что я былъ непоколебимъ? Вздоръ! Если бы я былъ непоколебимь, не поддался бы я увщанію Льва Александровича. Да, я тогда увровалъ и воспылалъ, но вдь это же наивно! Увровалъ потому, что хотлъ увровать. Былъ слпъ потому, что завязалъ себ глаза. Разв взрослый человкъ, желающій быть искреннимъ съ самимъ собой, могъ бы увровать въ похвальбу, хотя бы и генія — а между нами сказать, Левъ Александровичъ все-таки не геній — при помощи угольковъ, разведенныхъ подъ треножникомъ, да и хотя бы цлаго костра, растопить, расплавить ледники свернаго полюса?.. Да не ясно-ли, что для этого надобно зажечь всю Россію, вс сто сорокъ милліоновъ, чтобы они горли, чтобы костеръ составился изъ всхъ ея дремучихъ лсовъ, а поднимающееся отъ него пламя подожгло бы самое небо. А я поврилъ… Мы освжимъ торговлю, мы подымемъ и укрпимъ курсъ, мы урегулируемъ тарифы… Чертъ возьми, тарифы, курсъ,
— Но зачмъ? Для чего вамъ это!
— Для чего? Скажу. Теперь ужъ все скажу вамъ, юноша; ибо впустилъ васъ ужъ такъ далеко, что назадъ ворочать васъ было бы даже глупо. Для чего? А для чего я надсаживалъ грудь девять битыхъ лтъ въ классической гимназіи и окончилъ оную съ золотой медалью? Для чего я, въ бытность студентомъ, корплъ надъ источниками, просиживая по восемь-десять часовъ въ публичной библіотек. Для чего я ломалъ голову надъ диссертаціей, стараясь превзойти ученостью моихъ наставниковъ? Я хотлъ жить и работать, я желалъ двигать науку, — наконецъ, у меня было самолюбіе, я расчитывалъ составить себ имя въ наук и занять достойное положеніе въ обществ. А со мной что сдлали? Мн даже понюхать не дали каедры… Я не длалъ ни пороха, ни бомбъ, я человкъ мирныхъ наклонностей. Я ни противъ кого не замышлялъ убійства, революціи, я только мыслилъ свободно… Я длалъ только то, что обязательно для человка, посвятившаго себя наук, ибо, если онъ мыслить не свободно, а сообразно указаніямъ, то онъ не наук служитъ, а проституціи. И за это меня выгнали изъ университетской корпораціи, за это же швырнули въ мста, хотя и не столь отдаленныя, но достаточно отвратительныя, подвергли вчному надзopy, травили меня, мшали мн занимать мста, которыя мн нравились и, посл всхъ этихъ умоистощающихъ страданій, высшее, чего я могъ достигнуть — это постъ земскаго статистика, да и тутъ каждую минуту грозили мн лишеніемъ мста и ссылкой. Я считаю, что моя жизнь, какъ я ее понимаю, разбита. Такъ пусть-ка они мн и заплатятъ за то, что я претерплъ, за вс мои труды и лишенія. Ну, вотъ они и платятъ, заплатятъ еще больше, вотъ вамъ и все.
И, выпаливъ это, онъ хлопнулся на диванъ и грузно опустилъ голову на подушку.
Володя ходилъ по комнат, удрученный, придавленный, убитый. Въ сущности онъ видлъ передъ собой раненую душу, которая кричала отъ боли. Такое впечатлніе онъ получилъ отъ всей этой исповди. Не хвастовство и не задоръ слышались для него въ рчахъ Корещенскаго, а боль и отчаяніе.
Прошло нсколько минутъ тяжелаго глубокаго молчанія. Володя остановился.
— А дядя? промолвилъ онъ. — Что вы думаете о дяд?
Корещенскій не сразу отвтилъ. Прошло еще нкоторое время молчанія и тишины.
— Вашъ дядя, — сказалъ наконецъ онъ, замтно утомленнымъ голосомъ, — вашъ дядя человкъ совсмъ иного склада. Онъ не похожъ на насъ съ вами. Для его созданія была употреблена совсмъ другая глина. Такой глины у насъ въ Россіи нтъ. Ее выписываютъ изъ-за границы. Видите ли, есть люди, у которыхъ сердце болитъ по Россіи и никогда не перестаетъ болть. Есть люди, у которыхъ оно болло, но перестало болть. Ну, бываетъ же такъ, что рана зарубцуется и никогда уже не открывается. Только передъ дурной погодой въ ней начинаетъ зудеть старая боль. Но есть такіе, у которыхъ оно никогда не болло и они не знаютъ, что такое эта боль. Таковъ вашъ дядя. И это не значитъ, что онъ плохой человкъ. Напротивъ, онъ прекрасный человкъ, доброжелательный, готовый сдлать всякое добро и нисколько не склонный къ причиненію зла. Но онъ весь — въ себ. Онъ — личность и при томъ выдающаяся. Весь его міръ заключенъ въ немъ самомъ. Онъ служитъ только себ самому, своей личности. На юг онъ ее возвысилъ удивительно. Мы знаемъ исторію этого возвышенія. Но тамъ дальше некуда было итти. Открылся новый путъ и онъ ступилъ на него, чтобы вести свою личность дальше, выше, въ новыя сферы. И онъ отлично понимаетъ, что для этого нужно, кому надо служить. Онъ понимаетъ, что народу служить — возвышенно, почтенно; прекрасно знаетъ, что за службу народу въ наше время и въ нашей стран — угодишь только въ тюрьму, на каторгу и на вислицу… Служба же другимъ ведетъ къ почету, къ знаменитости, къ могуществу. Онъ просто ищетъ, гд бы повыгоднй для своей личности устроитъ свой умъ, свою энергію, свои знанія. Будь это въ другой стран, гд народъ иметъ значеніе, гд именно служба народу ведетъ ко всему этому, онъ великолпно служилъ бы народу всми своими силами… Такъ бродячій музыкантъ, попавъ къ богатому магнату, увеселяетъ своимъ искусствомъ его и его гостей, не обращая ни малйшаго вниманія на прислуживающій имъ народъ, толпящійся въ передней. Онъ кончилъ и получилъ плату и идетъ дальше и, встрчая
на пути жнецовъ и жницъ въ рабочихъ одеждахъ и безъ сапогъ, играетъ имъ тже самыя мелодіи, довольствуясь отъ нихъ жалкими грошами.— Такъ что, по вашему, дядя длаетъ это сознательно? — спросилъ Володя.
— Безусловно. Левъ Александровичъ ничего не длаетъ несознательно. Онъ тонко понимаетъ всякія извилины. Ну-съ, молодой человкъ, теперь вы познали истину… Чмъ еще могу васъ утшить?
— Ничмъ, Алексй Алексевичъ… Теперь ужъ ровно ничмъ.
— На службу къ намъ не поступите?
— Нтъ, не поступлю. Воздержусь.
— Прекрасно, хотя и не практично.
— Еще я хочу васъ спросить, Алексй Алексевичъ, — будетъ ли облегчена судьба Максима Павловича?
— Ахъ, да, я уже имю возможность сказать вамъ это: это удалось. Максимъ Павловичъ на дняхъ будетъ освобожденъ. Его арестъ, такъ сказать, подведенъ подъ недоразумніе.
— И это сдлалъ дядя?
— Если хотите, не будь вашъ дядя тмъ, что онъ есть, этого никакъ нельзя было бы сдлать. Онъ самъ не принималъ въ этомъ участія, онъ только пожелалъ этого.
— То-есть, въ конц концовъ, кому же этимъ будетъ обязанъ Максимъ Павловичъ?
— Ему, ему. Его доброму желанію… Уходите? — прибавилъ онъ, видя, что Володя взялъ свою шапку.
— Да, мн пора. Я засидлся у васъ.
— По крайней мр, не безъ пользы, не правда-ли? Мн не зачмъ прибавлять, что моя исповдь останется у васъ на духу…
— Конечно… Вы слишкомъ много доврили мн, Алексй Алексевичъ.
Володя подалъ ему руку. — И знаете, что я вамъ скажу на прощанье, — прибавилъ онъ:- простите, что я вамъ это скажу. Мн жаль васъ, Алексй Алексевичъ.
— И мн тоже, Володя, — откликнулся Корещенскій.
Володя пожалъ его руку и ушелъ. Прошло дней пять посл этого. Володя опять встртился лицомъ къ лицу съ своимъ дядей.
— Ну, когда же ты ршишь вопросъ о служб? — спросилъ его Левъ Александровичъ.
— Я, дядя, зачислился въ помощники присяжнаго повреннаго.
— Да? Съ чего же это? Ты пріхалъ служить и вдругъ такъ круто измнилъ ршеніе.
— У меня къ этому больше склонности.
— Къ кому же ты записался?
— Къ Болоцкому.
— Знаю его. Блестящій и горячій ораторъ, но плохой цивилистъ. Не знаю, чему ты у него научишься. Жаль, что не могу бытъ теб полезенъ.
— Я, дядя, нкоторое время долженъ жить у васъ.
— Пожалуйста, не нкоторое время, а просто живи.
— Это неудобно, дядя, — если у меня явится практика, будутъ приходить.
— Ну, до практики еще далеко. А, впрочемъ, если узнаютъ о твоемъ близкомъ родств со мной, практика придетъ очень скоро.
— Я не намренъ эксплоатировать свое родство съ вами.
Левъ Александровичъ одобрительно похлопалъ племянника по плечу. — И я не изъ тхъ дядей, которые позволяютъ себя эксплоатировать.
XIX
Володя получилъ письмо отъ Зигзагова.
«Мой милый юный другъ! Не знаю, какому доброму генію я обязанъ свободой. Но я ею пользуюсь, это фактъ неопровержимый.
Признаюсь, я считалъ себя ввергнутымъ въ послднюю бездну, изъ которой нтъ уже выхода. Всевозможные слдователи и прокуроры уврили меня, что я виновенъ отъ ногъ до головы, что я одинъ изъ опаснйшихъ разрушителей и пр. и пр. и что мн уготовлено мста въ каторг, и вдругъ, — о, добрые силы природы, — мн объявляютъ: вы свободны.
Я до того былъ огорошенъ, что даже не воздержался и выразилъ изумленіе, почти протестъ. Какъ? Почему? Я такъ виновенъ, я такъ опасенъ…
— Вы свободны! и больше никакихъ разговоровъ. За вами будетъ учрежденъ негласный надзоръ.
Но, такъ какъ я россійскій гражданинъ, то негласный надзоръ за мною учрежденъ отъ перваго моего вздоха, отъ часа моего рожденія. И мн даже дана свобода передвиженія, которой я и думаю воспользоваться.
Здсь жить скучно. Всхъ моихъ друзей или въ тюрьму посадили или разогнали въ дальніе концы моей родины. Хочу пріхать къ вамъ, облобызать руку госпожи министерши и полюбоваться на то, какъ нашъ многоумный Левъ Александровичъ спасаетъ отечество.
Но чуръ, никого не предупреждать о моемъ прізд. Я хочу явиться сюрпризомъ, хотя и боюсь, какъ бы для кой-кого сюрпризъ не превратился въ кошмаръ.
Не говорите даже Наталь Валентиновн. Вамъ же скажу что намренъ выхать въ субботу, а слдовательно въ Петербург буду во вторникъ.
Приходите на вокзалъ и устройте мн торжественную встрчу, но въ вашемъ единственномъ лиц. Обнимаю васъ, если вы въ настоящую минуту не въ чиновничьемъ вицъ-мундир».
Это письмо было радостью для Володи. Хотя разговоръ съ Корещенскимъ и далъ ему ршимость опредлять для себя дорогу и онъ отвергъ службу и избралъ адвокатуру, тмъ не мене у него была страстная потребность съ кмъ нибудь вдвоемъ заново передумать обо всемъ томъ, что онъ слышалъ здсь и видлъ.
И Зигзаговъ былъ для этого самый подходящій человкъ. Къ этому былъ черезвычайно приспособленъ складъ его ума — тонкаго, проницательнаго и насмшливаго.
У самого Володи вс мысли по этому предмету складывались какъ-то трагически и для облегченія его мозга нужно было облить ихъ смхомъ, и именно такимъ изящнымъ, какъ у Зигзагова.