Канун

Разумется, сейчасъ же была пущена басня о его сношеніяхъ съ неприличными женщинами, ради которыхъ онъ будто бы и живетъ въ гостинниц. Получалось какое-то нагроможденіе нелпостей и все это попадало въ чиновный крутъ и вызывало разговоры.

Уже больше мсяца Софья Васильевна жила въ Петербург. Корещенскій, чтобы какъ-нибудь отдлаться отъ нея, увеличилъ ей содержаніе. Но она не думала униматься. Каждую недлю она длала попытки явиться къ нему на службу, но ее не пускали. Тогда она являлась въ гостинницу, ждала его въ корридор и, какъ только онъ появлялся, начинала длать скандалъ, съ криками, слезами и истериками.

Надо было обладать стоицизмомъ Корещенскаго, чтобы при такихъ условіяхъ сохранятъ всю свою способность работать и ни на іоту не уменьшить своей дятельности. По всей вроятности, тутъ сильно помогала, выработанная еще имъ при совмстной жизни, привычка, да, кром того, образовавшееся въ послднее время глубокое равнодушіе, которое сдлалось его преобладающей чертой. Но ему все это было, «какъ съ гуся вода».

Но совершенно иначе относился къ этому Левъ Александровичъ. До него все доходило, и при томъ изъ такихъ источниковъ, которые, имя сочувственный видъ, во всякое время могли повредить.

Корещенскій былъ всегда съ нимъ, всегда за одно. Ихъ объединяли. Они вмст съ разныхъ сторонъ подпихивали на гору тотъ огромный камень, который долженъ былъ вмст съ собой вынести на вершину и Льва Александровича. Его считали alter ego — Балтова и малйшая шероховатость на имени Алекся Алексевича чувствовалась имъ.

Поэтому онъ принималъ это горяче, чмъ самъ Корещенскій. И однажды Левъ Александровичъ заговорилъ съ нимъ объ этомъ. Это было уже посл разговора его съ Натальей Валентиновной.

— Алексй Алексевичъ, я — извиняюсь передъ вами, — долженъ вмшаться въ ваши личныя дла. Вы заработались и ничего не замчаете, а мн со стороны виднй.

— Вы о жен моей, Левъ Александровичъ? — спросилъ Корещенскій.

— Именно. Можете вы какъ-нибудь устроить это?

— Нтъ, Левъ Александровичъ, ршительно не могу. Я готовъ принести для этого какія угодно жертвы, но не ту, которую она требуетъ.

— Жить вмст?

— Да, жить вмст.

— Но, можетъ быть, можно устроиться въ одной квартир такъ, чтобы все-таки быть независимымъ.

— Не въ этомъ дло. А въ томъ, что вдь это ни къ чему не поведетъ. Она тщеславна и глупа. Получивъ это удовлетвореніе, она сейчасъ же потребуетъ другого. Пожелаетъ лзть въ общество, играть роль и прочее и прочее. И даже, если допустить, что она это получитъ, все равно она не перестанетъ злобствовать и вредитъ мн. Я ничего не могу подлать, Левъ Александровичъ.

— Это очень грустно. Мн было бы очень тяжело лишиться васъ.

— Мн это было бы еще тяжеле.

— Но вы понимаете, Алексй Алексевичъ, что дло можетъ дойти и до этого. Послушайте, въ такихъ случаяхъ не останавливаются передъ самыми крайними мрами.

— То-есть?

— Я не вижу другого способа, кром водворенія на родин. Ну, конечно, все это должно быть сдлано мягко и благожелательно. Вы ничего не имете противъ?

— Противъ того, чтобы я могъ легко вздохнуть? Все за. Пудовую свчку поставлю, ваше высокопревосходительство.

— Я только хотлъ знать ваше мнніе. Вы можете прислать ко мн Мерещенко?

— Онъ будетъ у васъ завтра.

Мерещенко въ свой обычный утренній часъ былъ на квартир Льва Александровича и оставался у него не больше двухъ минутъ. А дней черезъ десять посл этого Корещенскій уже получилъ отъ Софьи Васильевны изъ южнаго города письмо, полное негодованія и угрозъ — все «вывести на свжую воду».

Но это было сдлать ей очень трудно. Теперь ужъ за ней зорко слдили и съ этой стороны Алексй Алексевичъ былъ въ безопасности. Скоро были получены отъ Софьи Васильевны письма разными высокопоставленными особами. Но въ чиновномъ кругу было уже извстно, что у Корещенскаго жена страдаетъ психической болзнью и на эти письма не обращали вниманія. Такъ было «улажено» семейное положеніе Алекся Алексевича.

Максимъ Павловичъ дйствительно получилъ предложеніе работать въ большой газет. Это было не первое приглашеніе, его давно уже звали въ Петербургъ, но онъ былъ привязанъ къ городу, гд родился и выросъ, любилъ солнце и море и никакимъ столичнымъ благамъ не соглашался пожертвовать ими.

Теперь обстоятельства измнились. Солнце и море сдлались его врагами. Родной городъ для него опустлъ и онъ согласился.

Пріхавъ въ Петербургъ, онъ сейчасъ же началъ работать, но не смотрлъ на это, какъ на нчто постоянное и прочное, поэтому и не думалъ устраиваться своимъ домомъ.

Въ южномъ город у него осталась квартирная обстановка. Онъ не хотлъ даже ее выписывать. Взялъ дв меблированныя комнаты и довольствовался ими.

Петербургская зима, которая теперь была въ самомъ разгар, давила его. Онъ выросъ подъ южнымъ солнцемъ и не привыкъ къ холоду, а морозы стояли крпкіе. Отъ этого и настроеніе его духа было унылое.

Къ дому Балтовыхъ у него образовалось странное отношеніе. Присутствіе тамъ Натальи Валентиновны тянуло его туда, но съ каждымъ разомъ ему бывать тамъ становилось все тяжеле. Теперь, на свобод, онъ занимался разсмотрніемъ дятельности Льва Александровича и при встрчахъ съ нимъ у него всякій разъ были готовы ядовитыя слова, которыя онъ долженъ былъ оставлять при себ.

Но у него это не могло тянуться долго. Въ такихъ случаяхъ всегда наступалъ моментъ, когда слова, какъ бы помимо его воли, срывались съ языка и ужъ ихъ нельзя было вернуть.

Время было тяжелое. Общество было сковано въ крпкихъ тискахъ. Изнутри страны приходили всти о голод и глухомъ недовольств, которыя, какъ подземный гулъ предвщающій страшное изверженіе вулкана, являлись грознымъ предостереженіемъ.

А въ высшихъ сферахъ въ это время происходила странная игра. Въ то время, какъ Балтовъ, уже почти произведенный въ геніи, въ сотрудничеств съ Корещенскимъ развивалъ колоссальную работу въ своемъ вдомств и расположенные къ нему круги и газеты кричали объ экономическомъ возрожденіи Россіи и популярность его съ каждымъ днемъ росла, внутренней политикой руководили другія лица, которыхъ общество щедро награждало своей ненавистью.

Правительство какъ бы раскололось на дв части, изъ коихъ каждая шла самоотоятельно своей дорогой. Они казались враждебными. взаимно другъ друга уничтожающими и тмъ не мене благополучно уживались.

Погруженный въ работу, Балтовъ никогда не высказывался по общимъ вопросамъ. Но общественное мнніе само озаботилось о томъ, чтобы сдлать изъ него героя и ему приписывали самыя благожелательныя намренія. На этой почв выростала его фигура. И чмъ сильне чувствовалась давящая рука, тмъ ярче становился ореолъ вокругъ головы героя.