Канун

И это было необходимо. Левъ Александровичъ крайне нуждался въ томъ, чтобы остаться вдвоемъ съ Натальей Валентиновной.

— Ты чмъ-то разстроенъ? — прямо спросила она.

— Непріятности съ Корещенскимъ, — сказалъ Левъ Александровичь. — Пріхала его жена. Вошла въ сношеніе съ кругами иного направленія и всюду честитъ его подлецомъ, измнникомъ своимъ убжденіямъ, ренегатомъ. И при этомъ живетъ на его счетъ. Какъ это удивительно совмщается въ женщин!

— Что же въ этомъ собственно тебя разстраиваетъ? спросила Наталья Валентиновна.

— Да именно то, что она длаетъ это все шумно и скандально, съ явнымъ расчетомъ компрометировать его. И ко всему распространяетъ разсказы о какихъ то его связяхъ съ сомнительными женщинами. А это длаетъ его положеніе шаткимъ, и меня можетъ поставить въ необходимость разстаться съ нимъ.

— Добровольно?

— Да, чтобы не ждать, когда придется сдлать это недобровольно. Но я безъ него, какъ безъ рукъ. Правда, у меня есть одно средство…

— Какое?

— Да просто выслать ее изъ Петербурга.

— Но это ужасно, Левъ Александровичъ! Вдь она ничего преступнаго не совершила.

— Къ сожалнію… Она длаетъ не уголовныя гадости.

— Зачмъ она все это длаетъ?

— Во первыхъ, изъ чувства обиды. Онъ оставилъ ее на юг и не позвалъ сюда. А во вторыхъ, просто такой скандальный характеръ. Вдь она и тамъ, не смотря на то, что онъ жилъ въ семь, разсказывала про него гадости и устраивала ему скандалы. И какимъ-то образомъ это уже распространилось и мн длали прямые намеки и я долженъ былъ молчать. Мн особенно тяжело будетъ съ этимъ, пока наши отношенія съ тобой не урегулируются… Разводъ тянется больше, чмъ я ожидалъ. Уже пять недль прошло. Мигурскій, желая выторговать какъ можно больше, всячески тормозитъ его. О, когда это совершится, я буду совсмъ иначе съ ними разговаривать.

— Значитъ, теб это очень вредитъ?

— Не то… Это меня сдерживаетъ. И не могу развернуть вс свои силы, выпалить разомъ изъ всхъ пушекъ. Мн приходится ладить съ людьми, которыхъ я считаю вредными и которые въ сущности стоятъ мн на дорог…

— На дорог къ чему? спросила Наталья Валентиновна.

— Къ власти, Наташа… Къ настоящей, ни съ кмъ не раздляемой, власти. Только эту цль я признаю и на меньшемъ не примирюсь. Если бы я не имлъ въ виду этого, я ушелъ бы. Мои враги ничтожны. Побороть мн ихъ стоило бы самыхъ незначительныхъ усилій, но для этого самъ я долженъ быть безупреченъ. И еще, Наташа, я хочу просить тебя объ одномъ не легкомъ подвиг. Я знаю, что ты дорожишь дружбой Максима Павловича, ради тебя я допустилъ, чтобы хлопотали о его освобожденіи, но это мн обошлось очень дорого. Я долженъ былъ дать отвтственное и почетное назначеніе завдомо недобросовстному человку. Но нужно, видишь-ли… Максимъ Павловичъ самъ не понимаетъ, что ему не слдуетъ бывать у насъ…

— Ты такъ думаешь? Это никому не пришло бы въ голову, при вид твоей встрчи съ нимъ. Неужели ты былъ не искрененъ?

— Ты меня плохо знаешь, Наташа. Я никогда не бываю лицемрнымъ. Я искренно радъ ему и люблю его. Но онъ и его репутація, это дв вещи совершенно различныя. Ты понимаешь, всякую репутацію можно измнить. Есть тысячи примровъ, когда люди реабилитировались. Человкъ мняется. И въ этомъ и состоитъ прогрессъ. Но реабилитація признается только фактическая.

— Что же долженъ сдлать человкъ, чтобы быть признаннымъ?

— Сдлать то, чего не сдлаетъ Максимъ Павловичъ. Проявить какую-нибудь положительную дятельность. А онъ совершенно неспособенъ къ этому. Максимъ Павловичъ милый, тонкій, красивый отрицатель. Я люблю слушать его ядовитыя замчанія. Его ядъ, это ядъ цвтка, — тонкій ароматъ его, отъ котораго бываетъ кошмаръ… Вдь вотъ Корещенскій казался невозможнымъ. Ножанскій пришелъ въ ужасъ при его имени. Но онъ доказалъ свою способность къ положительной дятельности. Теперь ужъ никто въ немъ не сомнвается.

— Что же мы можемъ сдлать съ Максимомъ Павловичемъ? Неужели отказать ему отъ дома?

— Не отказать, Наташа, а помочь ему самому догадаться… Я этого не съумлъ бы сдлать. Но ты… Мн кажется, что теб это легче.

— Я совсмъ этого не думаю, Левъ Александровичъ. Я не могу себ представить этого.

— А между тмъ это необходимо, Наташа. Вдь черезъ нсколько недль наше семейное положеніе измнится. Нашъ домъ наполнится людьми. Если Максимъ Павловичъ не пойметъ этого раньше, то тогда помочь ему въ этомъ будетъ гораздо трудне. Между тмъ имя его уже было упомянуто въ газетахъ въ числ арестованныхъ по южному длу и оно будетъ фигурировать на суд. Я могъ устроить его освобожденіе, но противъ этого я безсиленъ. Такъ ты подумай, Наташа, имя, которое будетъ одновременно произноситься въ политическомъ процесс и въ нашей гостиной… Вдь это безсмыслица… Вдь ты же должна понимать, Наташа, что, если теперь это огорчаетъ тебя, то тогда огорчитъ вдвое, такъ какъ въ крайнемъ случа пришлось бы дать ему понять это. А между тмъ скажи, разв ты можешь поручиться за то, что Максимъ Павловичъ въ скорости опять не впутается въ подобную же исторію! Скажи мн, Наташа, свое мнніе обо всемъ этомъ.

Наталья Валентиновна слушала его съ сосредоточеннымъ вниманіемъ и въ то время, когда онъ говорилъ, она именно о томъ и думала, что необходимо ей ясно выразить свое мнніе по поводу всего этого.

До сихъ поръ многое изъ того, что происходило вокругъ, ее удивляло. Но она какъ бы откладывала свое мнніе на посл и къ жизни, протекавшей мимо ея, относилась пассивно.

Можетъ быть, это происходило отчасти отъ того, что самъ Левъ Александровичъ жилъ какъ-то на спхъ и не было возможности поговорить съ нимъ сколько-нибудь основательно. Затрогивать глубокія темы, чтобы на полуфраз прекратить разговоръ, не было смысла.

Но сегодня онъ уже никуда не пойдетъ и, Богъ знаетъ, еще когда выпадетъ такой день.

Между тмъ она просто таки была недовольна собой. Въ южномъ город, съ того дня, какъ она разошлась съ мужемъ, она жила самостоятельно. Ихъ сближеніе съ Львомъ Александровичемъ произошло, главнымъ образомъ, на почв ея самостоятельности. Никогда она даже ему, который производилъ на нее обаятельное дйствіе своимъ умомъ, своимъ сильнымъ характеромъ, не поддакивала. Они часто расходились во взглядахъ и въ такихъ случаяхъ относились другъ къ другу какъ къ уважаемому противнику.

Теперь же, во все время пребыванія ея въ Петербург, что то словно ускользало изъ ея рукъ. Ей сообщали факты и, когда она пыталась возразить противъ нихъ, ей твердо заявляли, что это необходимо и что это вызывается обстоятельствами. А затмъ у нея даже не было возможности высказаться.

И она собрала вс свои мысли и постаралась на это время забыть, что передъ ней человкъ, котораго она любитъ и для котораго готова многимъ поступиться.

Она какъ бы почувствовала, что наступилъ предлъ, дальше котораго поступиться нельзя.

Она сказала:

— Все, что ты говоришь, Левъ Александровичъ, врно для тебя, но не для меня.

— Какъ? Ты такъ рзко отдляешь наши интересы?

— Не интересы, Левъ Александровичъ, а личности. Ты не можешь сказать, что я изъ какой нибудь вздорности противорчу теб или хочу во что-бы-то ни стало поставить на своемъ. У тебя есть доказательства того, что я иду за тобой тамъ, гд теб это нужно. Но долженъ быть предлъ, Левъ Александровичъ. Ты понимаешь это лучше, чмъ я… Ты полюбилъ меня за что-нибудь. За то, что я была такая, какая была. А мое главное, Левъ Александровичъ, было вотъ что: я всегда на первый планъ ставила отношенія мои къ людямъ. Во всемъ, что касается меня, я всегда уступлю теб. Теб было нужно, чтобы я жила съ тобой въ твоемъ дом. не будучи твоей женой. Ты думалъ тогда, что это теб нужно, потому что ты этимъ хотлъ кому-то броситъ перчатку. Я согласилась на это безпрекословно и перемнила свою жизнь. И когда нсколько мсяцевъ я жила въ этой квартир одна вдь, — совсмъ одна — хотя мн было это очень тяжело, я ни разу не пожаловалась теб на это. Вдь, такъ? Но потомъ ты перемнилъ свою тактику и брошенную перчатку самъ поднялъ… Ты нашелъ для себя полезнымъ уступить и я къ этому присоединилась, потому что это было мое, только мое… Ты пошелъ дальше. Ты завелъ переговоры съ Мигурскимъ, хотя это сдлало мн больно и особенно то, что приступили къ этому безъ меня… И это мн было тяжело перенести, но опять же это было только мое, и я отдала теб его. Я это приняла. Но ты теперь коснулся другого: моихъ отношеній къ людямъ. Тутъ выступаетъ третье лицо и я уже ставлю вопросъ о справедливости. Ты идешь къ своей цли, Левъ Александровичъ, ты шагаешь, какъ великанъ, отшвыривая своими сильными ногами все, что лежитъ на пути и ты не замчаешь, что понемногу ты, если не отшвыриваешь, то отодвигаешь и меня.