Канун

Дальше поднимается фабричный рабочій. который тоже совершенно справедливо находитъ, что 12–14 часовъ суточной работы является для него крайне обременительнымъ и, требуя для себя справедливости, домогается восьми часоваго рабочаго дня и, кстати, и увеличенія заработной платы. Требованіе это записка признаетъ безусловно справедливымъ. Восемь часовъ работать для человческаго организма предлъ вреднаго усилія, а существующая у насъ заработная плата слабо прокармливаетъ рабочаго съ семьей.

Опять приглашеніе на минуту вообразить, что эти вполн справедливыя требованія удовлетворены; и на другой день вся русская промышленность находится въ крах. Но пусть они даже не въ крах, а просто справедливость удовлетворена. Что дальше?

Поднимаются ремесленники, которые тоже ставятъ совершенно справедливыя требованія объ улучшеніи своего положенія, вслдъ за ними желзнодорожные служащіе, затмъ прислуга въ частныхъ домахъ, наконецъ чиновники, и вс требуютъ справедливости и дйствительно справедливости, въ этомъ не можетъ быть сомннія.

Но страна оказывается въ огн, все дезорганизованной промышленность подорвана, законность поколеблена и проч. и проч. Словомъ, картина полнаго потрясенія.

Въ Россіи жить плохо, въ ней царствуетъ безправіе, невжество и бдность. Идеалъ справедливости, это — свобода, просвщеніе и богатство. Это все врно, этого нельзя не признать.

Но попробуйте приподнять уголокъ покрывала, подъ которымъ скрываются эти «чудовища справедливости», какъ они вс одно за другимъ высунутъ головы съ раскрытыми пастями и сожрутъ ради справедливости вс сокровища ума, — науки, искусства, культуру, все, добытое цивилизаціей.

Поэтому не приподымайте уголка покрывала, а тщательно подверните вс края его, чтобы не было ни малйшей щелочки, чтобы чудовища спали.

Таковъ былъ смыслъ записки Балтова. Составлена она была блестяще, съ богатыми цифровыми данными, съ остроумными ссылками, а выводъ изъ нея былъ ясенъ самъ собой — этимъ выводомъ былъ новый законъ.

Поставивъ послднюю точку, Максимъ Павловичъ легъ на диван и, не раздваясь, заснулъ. Часа въ два онъ уже былъ на ногахъ.

Позавтракавъ, онъ опять слъ за столъ и тщательно пересмотрлъ свою статью. Онъ былъ необыкновенно строгимъ судьей своего произведенія. Ему хотлось, чтобы въ немъ не было ни одного лишняго слова и чтобы каждое изъ нихъ попадало прямо въ центръ.

Наконецъ, онъ собралъ листы, сложилъ ихъ вс вмст, свернулъ и положилъ въ карманъ; тогда онъ одлся, вышелъ на улицу и похалъ въ редакцію.

Редакторъ былъ уже здсь. Хотя статья ему была общана, тмъ не мене онъ далеко не вполн былъ увренъ въ ней. Максимъ Павловичъ былъ человкъ настроенія. Нердко идея, которая ему же самому казалась блестящей и захватывала его, вдругъ надодала ему и становилась противной и онъ оставлялъ ее. Но на этотъ разъ ничего подобнаго не случилось.

— Вотъ вамъ. Читайте, — сказалъ Зигзаговъ, вынувъ изъ кармана пачку маленькихъ листковъ, на какихъ онъ обыкновенно писалъ свои статьи.

— Значитъ, не отмнили?

— А вы написали духовное завщаніе?

— Да вдь не бомба же это.

— Нтъ, это бомба, только безъ пороха. Читайте.

И редакторъ читалъ и съ каждой страницей все ясне и ясне и ясне понималъ, что, если и не пора еще составлять духовное завщаніе, то укладываться дйствительно надо.

— Вы правы, — сказалъ онъ, — посл завтра мы не существуемъ. Но зато мы себя обозначимъ. Статья удивительная, каждое слово — пощечина… Ай-ай, придется ликвидировать дла.

— Собираетесь струсить?

— И не подумаю. Вотъ видите, статью отдаю въ наборъ. Позвать ко мн метранпажа!

Пришелъ метранпажъ. — Голубчикъ, вотъ статья, за которую насъ всхъ повсятъ, такъ ужъ пожалуйста постарайтесь, чтобъ не было ни одной ошибочки. Подобныя вещи должны длаться безошибочно.

Но, сдавъ статью, Максимъ Павловичъ не считалъ себя еще свободнымъ. Онъ вернулся домой и еще посидлъ полчаса за письменнымъ столомъ.

Это было письмо Балтову. Онъ считалъ своимъ долгомъ написать его. Вотъ оно:

«Милостивый Государь, Левъ Александровичъ. Въ тотъ моментъ, когда вы читаете это письмо, мы уже враги. Я лично слишкомъ многимъ обязанъ вамъ, чтобы перейти въ это новое состояніе, не объяснивъ вамъ этого перехода.

Вы, какъ умный и проницательный человкъ, понимаете, что по духу мы всегда были врагами. Но до момента, когда вы приняли первое назначеніе, наше разногласіе могло оставаться въ потенціальномъ состояніи и не становиться между нами.

Ко мн вы были добры. Вашъ большой умъ плнялъ меня и для меня не было унизительно — пользоваться вашими исключительными услугами: я питалъ къ вамъ „влеченье — родъ недуга“, какое питаю ко всякому выдающемуся человку.

Но въ тотъ моментъ, когда вы взяли назначеніе, я уже почувствовалъ, что нашимъ отношеніямъ наступаетъ конецъ. Я предвидлъ ваше направленіе, и тогда совершенно ясно показалъ вамъ все это.

Вы сковали меня по рукамъ и по ногамъ новой величайшей услугой, — содйствіемъ моему освобожденію и, можетъ быть, моей цлости. Но бываютъ обстоятельства, когда человкъ становится въ необходимость разорвать цпи благодарности, когда долгъ порабощаетъ въ себ человка со всми его частными отношеніями.

Сейчасъ я кончилъ статью, въ которой выступаю вашимъ непримиримымъ врагомъ и вы, прочитавъ ее, почувствуете себя такимъ же по отношенію ко мн. Какъ это ни странно, но именно въ этой стать я проявилъ напряженіе всхъ своихъ способностей и чувствую, что она — сильная, что она достойна своего предмета.

Благодарю васъ за все, что вы для меня сдлали, и прошу васъ въ дальнйшемъ не проявлять по отношенію ко мн никакого великодушія. Максимъ Зигзаговъ».

Затмъ Максимъ Павловичъ послалъ за Володей и тотъ сейчасъ же пріхалъ.

— Что это у васъ такъ горятъ глаза? — спросилъ Володя, заставшій его за перечитываніемъ письма.

— Прочитайте! — сказалъ Максимъ Павловичъ, указавъ ему на письмо.

Володя прочиталъ. — О чемъ же это?

— Завтра появится статья.

— Вы достали записку? У Корещенскаго?

— Ужъ это останется тайной, Володя. Но вамъ предстоитъ миссія: это письмо вы должны передать лично вашему дяд завтра въ десять часовъ утра.

— Почему въ десять?

— Потому что къ этому времени номеръ газеты будетъ полученъ подписчиками и распроданъ въ розниц. Я хочу, чтобъ его прочитало какъ можно больше публики. Понимаете, Володя, — мн кажется, что я въ этой стать израсходовалъ вс свои способности и больше никогда ничего сильнаго не напишу.

— Она у васъ?

— Нтъ, въ набор. Вы прочитаете ее завтра. Господинъ министръ получаетъ нашу газету. Вы берете на себя миссію..?