Канун

— Не знаю.

— Старайтесь. Общество убждено, что его побдила реакція, и мы должны установить, что онъ самъ хуже всякой реакціи. Мой редакторъ согласился рискнуть. Не теряйте времени, Володя. Это нужно длать сейчасъ, по горячему слду.

Володя взялся за эту мысль, скрпя сердце. Съ одной стороны ему хотлось помочь благой цли; съ другой же ему приходилось дйствовать прямо противъ дяди. У него не было никакого другого способа, кром вроломства. Среди чиновниковъ у него не было никакихъ связей. Но для него былъ открытъ кабинетъ дяди.

И вотъ на другой день утромъ, когда Левъ Александровичъ ухалъ на службу, Володя вошелъ въ кабинетъ и тщательно пересмотрлъ бумаги, какія только были на стол и въ незапертыхъ ящикахъ. Онъ нашелъ только ничтожные отрывки, относившіеся къ записк Балтова.

И когда онъ посл этой неудачи вышелъ изъ кабинета, то почувствовалъ глубокое облегченіе. Сама судьба помшала ему совершить предательство.

Онъ сейчасъ же похалъ къ Зигзагову и сообщилъ ему о своей неудач; и тогда Максима Павловича оснила мысль.

— Вы будете поражены, Володя. Но я увренъ, что лучше этого ничего нельзя придумать. Знаете, къ кому я обращусь?

— Не могу представить?

— Къ господину Корещенскому.

— И вы расчитываете на успхъ?

— Безусловно. Падшій ангелъ… онъ долженъ въ глубин души питать злобу противъ соблазнителя. Къ тому же, вы сами разсказывали о его цинизм. А цинизмъ любитъ рисоваться. Это будетъ для него случай. Однимъ словомъ, я такъ или иначе отыщу его.

И онъ дйствительно въ этотъ день настойчиво искалъ Корещенскаго. Онъ похалъ къ нему въ часъ завтрака, но дома не засталъ. Потомъ онъ зазжалъ еще нсколько разъ и, наконецъ, встртился съ нимъ въ обденный часъ.

— Вы? — съ удивленіемъ, и въ то же время съ радостью воскликнулъ Корещенскій.

— Я, я, Алексй Алексевичъ, къ вамъ по длу, ни въ какомъ случа не требующему свидтелей.

— Обдали?

— Нтъ еще. Даже не завтракалъ, — все васъ разыскивалъ…

— Да, это мудрено. Ну, такъ спустился внизъ, заберемся въ отдльную комнату и будемъ пировать.

Скоро они были внизу, въ отдльномъ кабинет.

— Мы съ вами, Максимъ Павловичъ, ни разу не повидались, какъ слдуетъ, хотя и живемъ въ одномъ город, - говорилъ Корещенскій. — Вдь были когда-то хорошими пріятелями.

— Многое измнилось съ тхъ поръ, Алексй Алексевичъ, — сказалъ Максимъ Павловичъ. — Я посидлъ немножко въ тюрьм и, когда вышелъ, не узналъ своего родного города. Знаете, какъ человкъ десятки лтъ отсутствовавшій, прізжаетъ на родину и думаетъ, что заблудился: старые дома снесены, построены новые въ пять этажей, бывшія дти стали отцами многочисленныхъ семействъ, пустоши превратились въ цвтущіе сады, а то и на оборотъ…

— И маленькіе поросята стали большими свиньями! — добавилъ Корещенскій и разсмялся. — Ну, — милый, обратился онъ къ лакею. Подалъ закуску и иди съ Богомъ; позвонимъ, придешь, а зря не надодай. Я открываю бесду, Максимъ Павловичъ, — прибавилъ онъ, когда лакей скрылся.

— Къ этому надо подойти.

— Не подходите, голубчикъ, начинайте прямо.

— Хорошо, я прямо и начну. Вы читаете газеты, слышите отзывы и замчанія по поводу новаго закона по крестьянскому вопросу и, конечно, слышали о побд реакціи надъ доброжелательными усиліями Льва Александровича Балтова.

— Слышалъ объ этомъ, слышалъ…

— Слышали и дивились?

— Почему вы думаете, что я дивился?

— Потому что помню васъ умнымъ человкомъ… И даже вамъ скажу, Алексй Алексевичъ, что это для меня не тайна. Хитрить не буду. Знаю, что Левъ Александровичъ составилъ записку и эта записка легла въ основу новаго закона и что вы въ ней участія не принимали.

— Да, не принималъ… Это совершенно врно. Меня отъ этого устранили.

И Максимъ Павловичъ въ послднемъ замчаніи его разслышалъ какую-то сухую нотку недовольства. Онъ вглядлся въ его лицо. Въ немъ было выраженіе сердитаго сарказма.

«Кажется, въ ихъ единеніи что-то раскололось», — подумалъ Максимъ Павловичъ.

— Есть кушанья, которыя Левъ Александровичъ предпочитаетъ кушать одинъ, — продолжалъ Корещенскій. — Это называется; «хлбъ соль вмст, а табачекъ врозь». А то еще бываютъ такіе мшанскіе дома, гд при гостяхъ подаютъ варенье на паток, а когда гости уйдутъ, сами дятъ на сахар…

— Но неужели, Алексй Алексевичъ, вы жалете о томъ, что не участвовали въ дурномъ дл? — спросилъ Максимъ Павловичъ.

— Когда человкъ купается въ мор дурныхъ дль, то лишняя кружка воды… Но, однако, позвольте, Максимъ Павловичъ, сперва установитъ основную тему разговора. О чемъ мы собственно?

— Именно объ этомъ, Алексй Алексевичъ. Вы видите передъ собой человка возмущеннаго. Но не смысломъ закона, — къ этому мы привыкли и ничего другого не ждали, — а скверной игрой…

— То-есть?

— Скверной игрой въ прятки.

— Ну, еще чуточку пояснй…

— Да чего еще ясне? Причемъ тутъ реакція? Реакція, это — спина, за которую прячутся… Разв не такъ?

— Совершенно такъ.

— Ну, вотъ. Это только и надо мн отъ васъ слышать. Я то ни одной минуты не заблуждался, но думаете ли вы, что общество должно заблуждаться?

— Оно будетъ заблуждаться. Это его спеціальность. Да и гд вы найдете такихъ смльчаковъ, которые вышли бы на площадь и показали пальцемъ куда слдуетъ.

— Смльчаки найдутся. Но если они окажутся голословными, то это хуже, чмъ молчаніе…

— А мы все-таки разговариваемъ съ вами, какъ авгуры. Давайте ка будемъ попрямй. Вдь вы, дорогой мой, Максимъ Павловичъ, чего-то отъ меня хотите…

— Да, хочу… Смльчакомъ готовъ быть я, но нужно, чтобы у меня въ рукахъ были факты.

— И вы думаете, что я, именно я помогу вамъ достать ихъ?

— Да, я думаю такъ.

— Почему вы такъ думаете?

— По многимъ причинамъ. Прежде всего, я держусь мннія, что человкъ въ своей сущности никогда не мняется. Обстоятельства могутъ повернуть его всячески, и онъ можетъ казаться и такимъ и инымъ… Но подойди къ нему поближе, раскопай у него въ глубин души и найдешь тамъ неприкосновенной его сущность. Вы именно пошли по обстоятельствамъ. Но сущность ваша сидитъ въ васъ незыблемо, она тамъ только притаилась гд-нибудь въ уголк и сидитъ съежившись… Можетъ быть, она спитъ, а, можетъ быть, ей стыдно.

У Корещенскаго какъ-то странно дрогнули углы губъ. — Эхъ, не нужно трогать этого… Коли спитъ, такъ пусть спитъ, а стыдно, такъ пусть прячется.

— Нтъ, Алексй Алексевичъ, мы съ нею люди свои.

Корещенскій отодвинулъ отъ себя тарелку, поднялся и съ хмурымъ лицомъ нсколько разъ медленно прошелся по комнат.

— Ну, — сказалъ онъ, наконецъ, остановившись, — такъ чего же вы отъ меня хотите, Максимъ Павловичъ?

— Помощи.

— Въ какомъ вид?

— Въ самомъ натуральномъ. Копію записки Балтова… Вдь она у васъ есть?