Луна 84

— Почему ты? — усмехается Оскар. — Почему я? Почему все мы?

— Значит, ты знал о ее существовании? — замечает вдруг Бенуа, опять остановив ложку на полпути ко рту. — Ты спросил так, будто знал о ней.

— Слышал что-то, — отвечает Стоун, обдумывая, как увести разговор в другое русло, но вместо него это делает Оскар:

— А мы даже и не слышали о «Мункейдже», и, уверен, девяносто девять процентов осужденных тоже. Чувак, единственное общее для обедающих здесь, — это то, что мы в чем-то виновны, и всё.

— И в чем — ты? — вырывается вопрос у триста третьего, хотя он вроде бы слышал, что в тюрьме об этом не принято говорить.

— Я замочил отчима, — как-то неожиданно легко заявляет Оскар, пожимая плечами. Стоун даже не знает, как это комментировать. Он смотрит округлившимися глазами на собеседника. — А что? Он получил по заслугам. Гребаный садист. Ни на секунду не жалею о том, что сделал. Бен тоже за убийство здесь. — Бенуа никак не реагирует. — Но кто-то за то, что просто угнал соседскую тачку. Получил полгода, а попал сюда. Один придурок ограбил магазин детских игрушек. Представь, как он удивился, когда открыл глаза в клетке, в колонии на Луне, — смеется Оскар, но, заметив, что никто за столом не поддерживает его, продолжает: — Если ты ищешь какую-то систему во всем этом, то ты ее не найдешь. Я уверен, мы тут случайно. Каждый из нас. Я сидел в колониях, и не раз, по детству. Знаешь, что я скажу тебе? То, что они тут выстроили, и близко не похоже на те места. Это, брат, что угодно, только не колония. Это все ширма. Эти ублюдки, — он кивает на двух охранников у входа, — мутят что-то сложное.

— И какие у тебя варианты?

— Может, это все гребаный эксперимент. Может, они ставят на нас опыты. Не знаю, брат. В голову приходит одно слово.

— Дерьмо?

— Вот именно, чувак, дерьмо. Как и то, что дают нам жрать. — Оскар раздраженно откидывает миску с сомнительным содержимым.

За время, что он находится в столовой, Стоун отмечает: вокруг всегда что-то происходит. Прямо за столом один парень протягивает кулак за спину, и другой, так же сидя спиной, забирает у него что-то. Приходя есть, многие на самом деле преследуют другие цели. Разговаривают отдельно от остальных, передают записки, пакетики, воровато поглядывают друг на друга, и охрана, в общем-то, не обращает на это внимания. Создается впечатление, что парни с дубинками никак бы не отреагировали, если бы гладиаторы разорвали в клочья Дикаря.

Еще одно странное наблюдение: некоторые, в том числе Оскар, выковыривают хлебную мякоть и, скатывая шарик, прячут в карман. На вопрос «зачем?» Оскар отвечает: «Соседи по камере расскажут» — и рекомендует сделать то же самое.

Закончив прием пищи, все поднимаются из-за стола. Стоун продолжает сидеть.

— Ты чего? — интересуется Оскар.

— Сейчас, — отвечает Стоун. Он пытается встать, но онемевшая рука не слушается, а в голове пульсирует боль. Признаки расщепления. — Ребра, — выдыхает он. Посидев еще немного, рывком поднимается. «Лучше бы это и в самом деле были ребра», — думает Стоун, стараясь не подавать виду. В глазах некоторое время двоится.

Лениво формируется очередь. Охрана всех подгоняет. Стоун встает за Оскаром и перед выходом окидывает столовую взглядом. Один из последних, за пустым столом лениво продолжает трапезничать Дикарь.

Вернувшись в сектор, Оскар сразу берет командование на себя. Они поднимаются на четвертый этаж и останавливаются на балконе.

— Что молчишь? Не заметил изменений? — спрашивает Оскар.

— Что-то с полом, — отвечает Стоун, разглядывая площадку.

— Вот именно, брат. Эта площадка — не общая территория, это территория гребаной войны. Сейчас начнутся Терки. Репутация, отношения, бабки, торговля — все вертится вокруг Терок.

Плитка — металлическое покрытие пола — оказывается чем-то сложным. Она меняет цвета. Причем только на территории первого сектора. Большую часть центра захватила красная плитка, на правой стороне островок поменьше — синяя, на левой еще меньше — желтая, и этим же цветом шириной в одну клетку обведены предыдущие две зоны. Такой же ширины вдоль забора зеленая дорожка. Все свободное от цветной плитки пространство — серого оттенка, как и раньше.

— Территорию делят между собой группы, — мыслит вслух Стоун, — клубы. Красный центр — самый большой, его, вероятно, держат гладиаторы, синий бок у продавцов, желтый — у посредников, а зеленый — у тех, кто с девчонками крутит?

— Центровые, да.

— Остальная — серая зона — у безбилетников. Если дела можно вести только через посредников… Все сделано так, чтобы никто, кроме них, не контактировал с клубами: красная и синяя территории обведены желтым. Это что-то вроде буферной зоны, где они заправляют. У девушек нет зон. Вся их территория — часть Терок. Так это работает?

— Ну ты даешь, брат! Кем ты был на Земле? — усмехается триста первый.

— Я говорил. Программистом типа, — замявшись, отвечает Стоун и продолжает изучать территорию. — Мне просто важно понимать, как все работает. Систематизировать процессы. По-другому не умею.

— Систематизировать процессы? — усмехается Оскар.

— Осваиваешь систему? — К ним, улыбаясь, подходит Хадир.

— Схватывает на лету. Гребаный гений.

У Стоуна возникает еще один вопрос:

— Но зачем эти игры? В чем смысл Терок? Можно же дела вести здесь, на этажах, в камерах. Да где угодно. Зачем все это?

— Как раз по поводу этажей. У нас две минуты, чтобы спуститься, или охранники нас отсюда сбросят.

Втроем они поспешно спускаются. Толпа парней занимает нейтральную зону — территорию безбилетников, которой очень мало для такого количества человек. Стоун предполагал, что эта площадка будет местом для прогулок, но при подобной плотности безбилетников нет возможности даже спокойно поговорить без посторонних ушей. Да и вообще, тут никак не почувствовать, что ты покинул свою камеру.

— Хорошо, а запрет на нахождение в камерах есть? — продолжает докапываться Стоун.

— Формально — нет, — мямлит Хадир, — но, как я тебе и сказал, это наш маленький мирок. Наша микроэкономика. Я, кстати, был экономистом, там. — Хадир указывает пальцем на небо.

Стоун поднимает взгляд и только сейчас замечает, что потолок теперь белый, а не прозрачный.

— А что с…

— В «дневное», — Хадир рисует в воздухе кавычки, — потолок такой. Земля только по праздникам, либо «ночью». Это все потом. Главное — Терки. Ты должен стать частью этого мира, иначе потеряешь благосклонность начальника Брауна. Здесь работает система подсчета. Браслет отправляет сигнал о твоих перемещениях на Терках. Собирает статистику твоих дел. Например, находишься в желтой зоне — значит, делаешь дела.

— Так, стоп. Не понял. — Стоун останавливает Хадира и, оглядевшись, замечает, что у каждого заключенного что-то надето на запястье. В этот момент к ним подходит охранник, грубо хватает Стоуна за худую руку и закрепляет на ней серый браслет, ни слова не сказав.

Триста третий разглядывает новый гаджет. С виду ничего примечательного, но у каждого заключенного в зависимости от клуба свой цвет браслета.

— Теперь ты официально в игре. Безбилетник, — ухмыляется Хадир. Оскар кивком подтверждает значимость момента. — Эта штука отправляет данные.

— Куда?

— На смотровую или в какой-нибудь аналитический отдел. Без понятия.

— Они всегда всё знают, — тихо говорит Оскар, подавшись ближе и указав на смотровую. — Полное дерьмо.

— То есть меня обязывают участвовать в этом, иначе счетная машина посчитает меня ненужным, и я… точнее, меня убьют?

— Да, именно так, но «убьют» — это не лучшее слово. Скорее, повышаются твои шансы на то, чтобы покинуть «Мункейдж». Это взаимозаменяемость. Колония существует три года, и за это время «исчезнуть» могла не одна сотня заключенных. Менее эффективные выбывают из игры. Медленно, но верно.