Луна 84

Он слышит, как один безбилетник рассказывает другим, что знает другого безбилетника, который знает парня, у которого неплохие шансы в следующем месяце стать продавцом, — и что именно у этого парня может оказаться та самая искомая заточка с зубцами.

Услышь Стоун на Земле о том, что какой-то придурок ночью в подворотне Чикаго несет подобную чушь, он бы сразу вывел его на чистую воду. Какой еще друг друга друга? Но здесь — нет. Остальные безбилетники слушают этого парня с такой жадностью, как если бы завтра собирались поучаствовать в сделке. Эти придурки готовы обсуждать легенды о капле воды, потому что находятся в пустыне. Сам разговор создает ощущение причастности к чему-то, дает надежду на выживание. Такая форма самоуспокоения. Надо только слушать, надеяться — и однажды повезет и какой-нибудь такой же мутный тип произнесет, тихо подкравшись сзади: «Бро, есть одна тема. Готов?»

Нет, так дело не пойдет. Стоун чувствует, что не готов быть частью этого. Он быстрым шагом, почти испуганный, как если бы что-то украл, возвращается к Бенуа. Садится рядом и тоже молчит. Через некоторое время замечает Оскара, что-то обсуждающего с парнем с желтым браслетом. Сам факт общения с посредником об удобстве обуви в десяток раз значительнее, чем пустая болтовня о легендарной зубчатой заточке. Недалеко и Хадир что-то разнюхивает. Он, как незаметный грызун, маленькими шажками перемещается от одного сборища к другому. И как только ловит чей-нибудь недобрый взгляд, мгновенно теряется из виду.

Стоун поднимает глаза на свою камеру. Неплохо было бы вернуться и, лежа на койке, предаться размышлениям, но дорога туда закрыта. Замечает Гарольда. Тот, держась руками за решетку, смотрит на площадку. Придурок. Вот его точно ничего не интересует. Пассивное существо. Слишком ленивое и бесхарактерное, чтобы проявить какое-то несогласие с внешними обстоятельствами. Смирившийся нытик.

Стоун прикидывает, каковы его шансы стать частью этого механизма. Роль, описанная Хадиром, вполне подходит и ему. Посредник — серая мышь, бегающая от территории к территории. «Хотите это? Нет? А вот что есть, еще лучше!» Стоун знает себя, знает, что если он что-то и умеет, так это анализировать, подстраиваться, систематизировать и облегчать решение задач. Этим он занимался на Земле и этим же может заняться тут, но в другой отрасли. Десятистраничный код неплохого программиста он мог укоротить в три раза. Мог оптимизировать работу приложения настолько, что снижались расходы буквально на всех этапах.

И все же у него есть определенные страхи, которые лишь усиливаются, когда он слышит, как кто-то пытался пробиться в ряды посредников, а кандидаты на замену, то есть менее эффективные посредники, попросили гладиаторов решить эту проблему. Причем в ближайшие несколько дней. Вот так все просто. За чью-то безбилетническую голову уже назначена цена. Убийство за то, что был достаточно умел. Нельзя совершать такие ошибки. Нужно быть незаметным. В этой игре нет правил, а если и есть, то очень гибкие, и даже самая выгодная для тебя ситуация может обернуться неожиданным итогом. «Опасные игры» — словосочетание не выходит у него из головы. Это точно ему не подходит. Больше не подходит.

Из-за таких игр на Земле он тут и оказался.

Быстрый способ заработать репутацию

— Успокойся, — произносит Бенуа, смотря куда-то вдаль. Услышав его голос, Стоун слегка вздрагивает от неожиданности.

— Я спокоен, — отвечает триста третий после промедления.

— Ты сидишь спокойно, но твоя голова забита лишними мыслями. Хрустишь пальцами, тяжело дышишь, глаза бегают туда-сюда. Ты нервничаешь. Научись выжидать.

— Я и так жду.

— Выглядит, будто ты собираешься влезть в неприятности. Я видел это не раз. Тебе рано искать проблемы. Ты тут, по сути, первый день, — говорит Бенуа, следя за Оскаром, который ушел крутиться. Стоун не согласен, но возразить не решается. Даже чертов циферблат на смотровой установлен словно специально для него. Время уходит. Его время.

«Чувак, мы как овцы среди волков, нужно побыстрей занять какую-нибудь четкую позицию — или загрызут. Мы сейчас висим на волоске. Ты не понимаешь, что творится вокруг, или не хочешь понимать!» — думает триста третий. Он надеялся на поддержку, а вместо этого получает в ответ «Успокойся» и какие-то философские размышления. Такого ему не нужно. Если советы, то лучше конкретика. Конкретные шаги по спасению его жизни.

— Просто мне кажется, что вся колония сейчас против нас, — рассуждает теперь уже вслух Стоун.

— Так и есть. Она против нас, но важнее то, что ей не до нас. Тут все думают об одном: как сохранить свою жизнь. Посмотри на них.

— Муравьи, — комментирует триста третий.

— Нет. Муравьи работают на общее благо. На королеву.

— Терки — общее благо, и Браун тут королева, — парирует Стоун.

— Для муравьев собственная жизнь не имеет никакой ценности. Их дело — служить, а тут, в «Мункейдже», все по-другому. Большинство готово зарезать сокамерника, лишь бы спастись. Каждый думает о том, как спасти себя, — подытоживает Бенуа.

«И я думаю о том же! Черт возьми, я больше всех думаю об этом!» — опять возмущается Стоун, но в мыслях, а произносит лишь:

— Мне хочется жить, а тебе разве нет?

— Не уверен, — пространно отвечает триста второй. Его отрешенный взгляд направлен куда-то в глубь толпы. Он словно не здесь, и Стоун приходит к выводу, что от этого парня толку нет. Какой смысл обсуждать вопросы выживания с тем, кого оно не очень-то интересует. Бенуа продолжает: — Но если говорить о тебе, то сейчас все слишком туманно. У тебя есть время. Как я понял, первые месяцы на Терках даются на раскачку. Если тебя и убьют, то по другой причине. Так что не спеши. Наблюдай, изучай. Ты не Оскар. Ему все это подходит. Он наглый и пробивной парень, и, насколько я понимаю, его прежняя жизнь и так была похожа на эту. А ты наберись терпения, изучи все. — Он кивает на кучку парней.

Двое обвиняют друг друга в чем-то, перепалка переходит в драку, но зрители быстро растаскивают разбушевавшихся безбилетников.

— Хадир мне объяснил. Я думаю, что понял правила игры.

— Ты узнал о том, что находится на поверхности, то, что видит каждый новичок. Послушал того, кто здесь всего несколько месяцев и еще не добился ничего, — но ты решил, будто теперь понимаешь, как все устроено.

— Я хотя бы пытаюсь понять! — вырывается у Стоуна, и он тут же жалеет об этом. Разговор надо заканчивать. Он ни к чему не приведет.

— Мне почти двадцать два. Шесть лет из них я провел в заключении. В нескольких местах. Никто не смотрел на мой возраст, и везде были свои особенности. Например, тебя могли зарезать даже ржавым гвоздем, пока ты спал. А здесь есть правила, здесь все работает по какой-то системе. У меня нет желания ее изучать. Мне хватило. Делай как хочешь, но я думаю, что каждому человеку свое место. Оскару — там, а тебе — здесь. По крайней мере, пока. Ты тут, считай, пару часов, но так боишься умереть, что, еще не зная распорядка дня, интересуешься, как облегчить свою жизнь.

Стоун обновляет информацию о триста втором. Бенуа привычен как горячий, так и холодный душ. Он не жалуется на еду. Не вступает в конфликты, но и прогибаться ни перед кем не собирается, действует обдуманно и сохраняет жуткое спокойствие.

— И что же общего у тех колоний с этой?

— Люди. Люди те же. Убийцы, воры, мошенники. Были старики и были подростки. Все были разные, но все люди, а не инопланетяне. Те же крысы. Грызут друг друга.

Слова Бенуа определенно имеют смысл, но от всей этой философии бывалого человека Стоун устает. Он вспоминает, что Леон точит зуб на Бенуа. Быть рядом с человеком, который не нравится самому авторитетному заключенному, — это риск для репутации, а значит, сейчас не очень выгодно светиться рядом с триста вторым. Стоун медленно встает и отходит подальше. Он решает, что лучшей тактикой будет деловито ходить по площадке, создавая видимость участия во всем этом. Подслушает там, подслушает тут, но лишний раз на глаза никому не попадется. Если бы существовала десятибалльная шкала активности на Терках, то напротив имени Оскара стояло бы число 6, напротив Хадира — 3, напротив Стоуна — 0,5.