ЛЮБЛЮ

ный крест, написали на нём фамилию и инициалы, год рождения и год

смерти. Крест со свежими надписями впереди всей процессии с гор-

достью понёс дядя Коля Кирькс. За ним на специальной высокой же-

лезной тележке с колёсами повезли закрытый гроб, а уж за гробом

пошли все те, кто приехал.

Свежие ямы под могилы, очень часто вырытые, мимо которых

они шли, походили на окопы, их было не менее двадцати и могильщи-

ки, молодые краснощёкие парни, всё продолжали их рыть. Распоряди-

тель, стоящий там же, с красной повязкой на рукаве, указал место и

сказал, что можно снять крышку и попрощаться.

Всё напоминало конвейер. К следующей могиле распорядитель

проводил другую процессию, за ними третью, четвёртую, пятую. Ог-

лядывая всех с высоты своего двухметрового роста, он опытным гла-

зом подмечал тех, кто уже простился и парням, копавшим новые мо-

гилы, давал сигнал, известный лишь ему и им, после которого они тут

же бросая рыть, шли закапывать. Мастерства у них было не отнять,

при этом никто не позволял себе никаких неточностей, способных ос-

корбить чувства родственников покойного. Механизм погребения был

совершенен и работал, как часы.

– 26 –

Дядя Коля Кирькс, поставив крест так, чтобы тот мог опереться

на гроб, достал из внутреннего кармана пиджака полоску бумаги с на-

писанной на ней молитвой и положил её на лоб Петру Петровичу.

Стали подходить и по очереди прощаться, целовать через бумажную

ленту покойного в лоб. Последним подошёл дядя Коля Кирькс, достал

из того же внутреннего кармана другую бумажку, которая оказалась

свёртком с песком, развернул его и находившийся в нём песок рассы-

пал по телу покойного в виде креста. После чего и саму бумажку су-

нул в гроб, где-то в ногах, а сам подошёл к изголовью. Склонившись

над другом юности, коснулся его лба троекратно, приложившись по-

очерёдно губами, щекою и лбом. Сделал это со знанием дела, излишне

не торопясь, с внутренним проникновением. После того, как простил-

ся, гроб закрыли, забили гвоздями и опустили в могилу.

Очень быстро, практически в одно мгновение, могильщики за-

сыпали красный сатин землёй, а в образовавшийся холмик воткнули

крест и цветы, длинные стебли которых обрубили лопатой. Пашка не

плакал и, как ему казалось, его вообще никто не замечал. Но, когда,

после ухода могильщиков, он направился к холмику, все разом кину-

лись к нему и аккуратно схватили, видимо опасаясь того, что начнёт-

ся истерика. «Значит, помнят», – подумал он и объяснил схватившим,

что хотел ком глины раскрошить. После объяснения Пашку отпусти-

ли, терпеливо ждали, пока крошил он ком, ну, а потом тихо отвели в

сторону.

Дядя Коля Кирькс дал Пашке десять рублей, чтобы тот отдал их

распорядителю. Распорядитель, увидев деньги, очень быстро сказал

«нет», но тут же, воровато оглядевшись по сторонам, взял их и сказал

«спасибо». На этом похороны закончились, впереди были поминки.

Пашка боялся, что из поминок сделают балаган, как это было на

поминках у бабушки, но этого не случилось.

Присутствие Полины Петровны, Фёдора, Гали, дяди Коли

Кирькс и других серьёзных людей способствовало тому, чтобы отчим

не плясал, не пел песен, и остальные сомнительного вида граждане не

вели себя на поминках так, как на свадьбе.

Пришёл старший по дому, знавший Пашкиного отца. Ему осво-

бодили место, щедро обставили тарелками со студнем, сыром и сель-

дью, вооружили стаканом, до краёв наполненным сорокоградусной.

– 27 –

Выпив за упокой души, обращаясь к Пашкиной крестной, старший по

дому, сказал:

– Вот, Полина, вспоминая сейчас Петра, светлая ему память,

скорблю и плачу, а вернусь домой, буду смеяться и плясать. Свадьба у

меня, веселье в доме. Дочь замуж отдаю. Ничего не поделаешь, такая

жизнь. Всё рядом и горе, и радость.

Задерживаться он не стал, посидел несколько минут, как обе-

щал, поплакал и, утерев слёзы мятым носовым платком, распрощался

и пошёл на танцы.

За столом, справа от Пашки, сидели Максим с Назаром, пили

водку как взрослые. Слева Валентин-грузчик, одетый в костюм с за-

пахом сырого подвала. Валентин грыз ногти на руке, больше похожие

на щепки и, дыша в ухо спиртным перегаром, нашёптывал по-своему

добрые, имевшие цель утешить, слова. И хотя выбрал не самый под-

ходящий приём, Пашке было приятно, что жалеют и утешают.

– Твой ещё пожил, – говорил Валентин, – а мой в тридцать два

помёр. Как говорится, только бы жить да радоваться, а он возьми, да

помри. Мне три года было, поднесли с ним прощаться, а отец небри-

тый, я кричу: «не хочу целовать, он колючий». Не помню его совсем.

Был на кладбище года два назад, натаскал земли из леса, а в этом году

приехал – на могилке ландыши, земляника. Красота. Всё из-за земли

лесной. Я ведь тоже семьи хотел, чтобы как у людей, а жена ушла к

тому, у кого машина. У меня машины тогда ведь не было, её и теперь,

машины, даже нет, и никогда даже больше не будет... А дочке сказали,

что я умер и повели, показали мою могилку. Я даже очень сильно то-

гда переживал. Я в милиции работал на «Урале». Был у меня такой

мотоциклет с коляской, гонял на нём, хотел разбиться. Перевернулся

один раз, но об этом никто не знает. Знает один человек, но он никому

об этом не скажет, он настоящий мужик. Да, навредил я тогда себе,