ЛЮБЛЮ

Прослушав столь своеобразную рекомендацию, желание отдать

и пойти на всё, сменилось на неприязнь.

– Пусть в церковь идут, – сказал Пашка с сердцем, и закрывая

рукой грудь, в том месте, где висел крест, несколько мягче добавил. –

Я не священник, что бы крест у меня целовать.

– Им именно к вашему кресту приложиться хочется, – залепе-

тала Нина Георгиевна, меняя красоту и величие в своём голосе на зна-

комую ему дрожь. – Ведь вы же человеколюбец, Павел Петрович.

Знаю по себе. Мне помогли, так и их не оставьте. А в церковь они

сходят, помолятся. И вы, смилуйтесь, помогите им.

Она встала на колени и, сложив руки ладонями вместе, потряса-

ла ими в воздухе, как бы прося без слов.

Пашка, ничего не говоря, непроизвольно убрал руку, которой

закрывал крест на груди. Это расценили как знак дозволения.

С волнением и трепетом подходили женщины и касались жадными

губами висящего на пашкиной груди креста. И, тут же, поцеловав

крест, брали безвольную Пашкину руку и целовали её. Затем, вставая

на колени и кланяясь, касались губами ступней.

Позволив пришедшим делать всё, что пришло им на ум, Пашка

очень скоро почувствовал себя обессиленным. Непомерно тяжёлый

груз, вдруг, свалился ему на плечи. Такая усталость овладела, что не

– 36 –

мог оставаться на ногах, сел на тахту и когда женщинам, на прощание

сказал: «до свидания», то не узнал своего голоса, так он стал протяжен

и слаб. И сами слова прощания еле родились и еле слетели с его вмиг

похолодевших, сухих губ.

«Конечно, бессонная ночь, – думал он. – Но, откуда такая уста-

лость? В таком состоянии нельзя засыпать. Если закрою глаза сейчас,

то непременно умру, как отец. Потому что нет сил даже раздеться, а

силы уходят. Если сейчас забудусь, то во время сна последние кончат-

ся и сил на то, чтобы проснуться и жить не останется».

Это было последнее, о чём Пашка подумал перед тем, как веки сме-

жились. Он заснул и увидел яркий, поражающий достоверностью, сон.

Приснилась широкая улица заброшенного села, будто сам он

стоит на заросшей бурьяном дороге, проходящей вдоль улицы и на

него, во всю прыть, во весь опор, несётся огромная белая лошадь.

Хвост и грива, развеваясь от бега, сливались и образовывали, несу-

щийся по воздуху, длинный и широкий шлейф.

Не добежав до Пашки каких-нибудь трёх шагов, лошадь исчез-

ла, а на её месте оказались те самые женщины, которые приходили

вместе с Ниной Георгиевной. Были они закутаны с головы до ног в

тот самый шлейф. И тут же, на Пашкиных глазах, шлейф, превратился

в пену. В обычную белую пену. Но, почему-то именно это превраще-

ние Пашку напугало. Наблюдая за пеной, он сразу почувствовал, что в

ней-то и заключается главная опасность и, глядя на несчастных, бес-

помощных женщин, закричал, не помня себя:

– Не стойте! Сбрасывайте её с себя! Руками сбрасывайте!

Но женщины его не понимали или не слышали. Виновато улы-

баясь, они дрожали и жались друг к дружке.

– Сбрасывайте, кому говорю! – Крикнул он, что было сил и, ки-

нувшись к ним, стал смахивать пену с их плеч, стараясь делать это как

можно быстрее.

Вдруг, повинуясь какому-то непонятному чувству, он оставил

женщин в покое и оглянулся. За его спиной стояли люди. Много людей.

Они стояли молча и неподвижно. Живые, но казалось, что вылеплены из

воска. Они не шевельнулись, когда он, обращаясь к ним, с прежней тре-

вогой в голосе, продиктованной страхом за женщин, просил:

– Помогите!

– 37 –

Равнодушие смотрело на него. Напрасно всматривался он в их

лица, ища хоть проблеск внимания. Тупые, безучастные. Лица, как

оказалось, были серыми. То ли от грязи внешней, то ли от внутренней,

вызвавшей на лицах такую неестественную, болезненную краску.

С трудом нашёл он в себе силы, чтобы отвернуться от них и по-

вернуться к женщинам. Но, повернувшись, женщин не обнаружил, как

не увидел и сельской улицы.

Пашка вдруг оказался, самым волшебным образом, посреди по-

ля с тёплой вспаханной землёй. Собственно саму землю, её тепло, он

особенно хорошо ощущал, так как стоял босиком.

– Принимайте работу! – Сказал подошедший к нему мужичок и

тут же, отвернувшись, куда-то пошёл.

Пашка направился вслед за ним. На мужичке была телогрейка,

засаленные, как у тракториста штаны, кепка и кирзовые сапоги. Од-

ной рукой он сильно размахивал, а в другой, неподвижной, нёс лопа-

ту. Рассмотрев хорошенько мужичка, Пашка стал смотреть себе под

ноги, на землю, как она мягкая и тёплая проминается под ступнями.

Шли долго, идти было приятно. Мягкая земля, по которой шёл Пашка,

дышала, испарялась, опьяняла дурманящими запахами. Наконец

пришли. Мужичок подвёл его к двум небольшим бугоркам.

– Вот, пожалуйста. В лучшем виде, – отрапортовал он. – Только

кресты осталось поставить.

– Поставьте, – сказал Пашка, не понимая вопросительного

взгляда, с которым посмотрел на него мужичок.

– Кресты? – Удивляясь, переспросил тот. – Кресты дело не моё.

Рубите сами.

Оглядевшись по сторонам, Пашка понял, что находится на краю

кладбища. Но, кладбища не обычного. Не было больших могил с

большими крестами, его окружали, почти игрушечные могилки-

холмики, над каждой из которых возвышался свой маленький берёзо-

вый крест.

Вдруг у бугорков, появились те самые женщины, которые со-

всем недавно были в пене. Теперь они стояли чистые и весёлые.