ЛЮБЛЮ

нимаю, что никому ничего не докажешь, а он с чувством негодования

всё это говорит, как будто он прав и всё сопит за моей спиной, не от-

стаёт. Бегу, мне тяжело, задыхаюсь, да и не виноват, за это обидно и

больно, и всё это в страхе, в паническом страхе. И только я совершен-

но обессилел, только решил остановиться и сдаться преследователю,

полагая, что хоть мгновенье, но передохну, даже думаю, пусть убива-

ет, за то время пока бить будет или вести куда-то, передохну обяза-

тельно, как сразу же картина изменилась, преследователь исчез, а я

оказался в заплеванном дворике. И тут же, на моих глазах, на глазах

милиции, которая тут же стояла, убивают старика, режут ножом. Ми-

лиция смотрит на убийство и с места не двигается. Я кидаюсь к убий-

це, хочу помочь милиции в его поимке, но тут происходит странное.

Милиция хватает меня, заворачивает мне руки за спину и при этом

один из них мне на ухо шепчет: «Возьмёшь на себя!». Я стал выкру-

чиваться, действовать их методами, стал пугать их, угрожать им, хотя

сам при этом бесконечно всего боялся. Привели они меня в отделение

милиции, там везде грязь, сырость, запах мочи, а в голове молоточком

бьёт мысль: «Вот сейчас будет решаться моя судьба. Меня будут доп-

рашивать, обвинять, быть может, засудят и расстреляют, а для них это

всё не имеет значения. Жизнь моя, моя судьба, их нисколько не зани-

мает». И знаете, ощущение такое, что из под ног ушла земля, что мир

лопнул, и тут же видишь безразличное ко всему морщинистое лицо

старухи-уборщицы, которая трёт рваной тряпкой щербатый пол и по-

нимаешь, что это только твоя беда, твои проблемы, и от этой мысли

так нехорошо, так одиноко, так холодно. Посадили меня в камеру к

ябедам, предателям и беспробудным пьяницам. Камера небольшая,

все друг у друга на виду, спрятаться, укрыться негде, пожаловаться,

понимания найти не у кого. Вокруг уродливые, отвратительные лица,

тупые безразличные глаза, которые если и загораются иногда, то од-

– 396 –

ной только ненавистью. Там же, в камере, при всех, происходит не-

правый допрос, меня запугивают, мучают, больно бьют. И те и другие

оказывается, заодно, и милиция, и уголовники, все объединились про-

тив меня, все они злые, глухие к словам, слепые к слезам, лупцуют

меня, чем попало, лупцуют больно. Я смирился, сдался им на радость,

они бить перестали. И, тут я заметил, что дверь в камере открыта.

Рванулся и выбежал из камеры. В коридоре много людей, милиции,

каждый мог меня схватить, но им было не до меня. Они шли все куда-

то по коридору в одну сторону, чего-то рассматривать. Я шёл мимо

них, боялся бежать, чтобы не вызвать подозрения и напряжённо ждал,

что вот-вот за спиной раздастся крик: «Держи его!». Но крика не по-

следовало. Я вышел из отделения и побежал. Я бежал от них, бежал со

страхом, забегал в какие-то дворы, приглядывался, прислушивался –

нет ли погони, боялся всякого шороха, дрожал как осиновый лист на

ветру и, вдруг – появились люди. Неприятные на вид люди, но у меня

не было выбора, я им всё рассказал и попросил помощи. Они пообе-

щали помочь. Пообещали отправить в другой город, сказали, что я

должен подождать до вечера. Я прогуливался, ждал, хотя точно знал,

что именно они меня и продадут. А город мрачный, чужой, и я в этом

городе, как белая ворона. Все меня замечают, показывают на меня

пальцами, шепчутся, а я всё хожу, как загнанный волк и жду развязки.

И вот, развязка наступила, – я увидел знакомые лица. Те, неприятные

на вид люди, которые обещали помочь мне, переправить в другой го-

род, шли вместе со знакомыми мне лжемилиционерами, говорившими

«возьмёшь на себя», лупившими меня в камере. Сомнений не было,

они меня продали. Мне бы лечь на землю, притаится, переждать пока

они пройдут, но нервы сдали, я побежал. Они заметили меня, кричали

«стой», стреляли, и начался гон. Они гнали меня, и я бежал. Бежал, но

сил на беготню уже не было, стал искать, где б спрятаться. Забежал в

дом, потянул на себя ослабевшими руками тяжёлую дверь, за ней дру-

гую, такую же тяжёлую, и, вдруг – стена. За дверьми оказалась про-

стая стена. Обычная стена с облупившейся штукатуркой. Я стоял,

ждал ареста, рассматривал стену – и мне казалось, что весь мой страх

именно в том, что она облупилась. Казалось, что если бы она не облу-

пилась, не была бы в таком безобразном виде, то и страха, такого, ка-

кой есть, не было бы. Это я уже потом, проснувшись, объяснить себе

– 397 –

пытался. Раскручивая мысль с конца, всё это можно понять и объяс-

нить так: будь там, за второй дверью, пропасть, чудовище, или какая-

нибудь, пусть даже стена, но стена страшная, вся в кровавых шипах, в

чём-то эдаком, всё это своей значительностью, необычностью, может,

и ужаснуло, но при этом, хоть на мгновение, да удивило, порадовало

бы. В том смысле, что душа получила бы пусть мимолётную, но воз-

можность для отдыха. По крайней мере, не примешивалась бы к стра-

ху та брезгливость, ибо всё до отвращения знакомо, обыденно, вся эта

грязь, нищета, которая ни удивляться, ни отдыхать не даёт. И вот, я

стою у этой стены, жду ареста. Судорожно ищу, за что удержаться,

чем мне эти мгновения жить. И, волей-неволей, поиски мои кончают-

ся тем, что я начинаю с жадностью рассматривать поганую стену, что