ЛЮБЛЮ

ким он его видел. Дескать, там грешники чинят никому не нужную

ветошь, отмывают промасленные склянки и их к тому же при этом

– 393 –

едят черви величиной с кошку. Фу! Противно-то как. Да, ещё он пи-

шет там, что эти черви с человеческими головами.

Ватракшин замолчал, на лице его появилась гримаса отвраще-

ния. Видимо, он представлял себе то, как они его будут есть, и при

этом сам шевелил губами, возможно, ставя себя одновременно и на

место червя, вгрызающегося в плоть.

– Да, не переживайте вы так, – решил успокоить его Фёдор. –

Может, без этого обойдётся.

Он шутил, но Илье Сельверстовичу было не до шуток.

– А? Что? – Как бы очнувшись, тревожно переспросил он. – Нет,

не обойдётся. Представьте, я даже знаю, какие лица у червей этих бу-

дут, – с уверенностью заявил Ватракшин. – За блокаду же надо рас-

считываться. Ведь я, знаете, людей ел. Да, да. Не удивляйтесь. Не

смотрите на меня так. Не ты – так тебя, вот как было. Сейчас это

трудно понять, как и вообще, трудно понять что-либо, не испытав на

собственной шкуре. Так что вам, Фёдор Лексеич, не знавшему голода,

не весёлого, мирного, когда всегда уверен в том, что хоть украдёшь,

да поешь – а военного, страшного голода, когда и украсть-то ничего

невозможно и даже надеяться не на что. Вам, не знавшему такого го-

лода, – повторил он, – меня до конца не понять. Собак, кошек, ворон,

землю, на которую, что-то когда-то съедобное – всё это сожрали сра-

зу. Смотришь, идёт по улице, качается, а следом за ним – человек

пять. Споткнулся, упал – раз, два – и нет человека, по кускам раста-

щили. Сказать, что страшное времечко было – ничего не сказать. Мы

жили тогда в Аду и были червями с человеческими головами. И я,

признаюсь, ел. Кушал, а что было делать? Дошёл до той черты, когда

стало ясно – не ты, так тебя. Ну, и сделал свой выбор.

Ватракшин, вдруг как-то странно посмотрел на Фёдора и

улыбнулся.

– Знаете, Фёдор Лексеич, каков человек на вкус? – Спросил

он. – Сказать? Хе-хе... Ну, не морщитесь, не буду. Вот, говорят ещё,

сам часто слышал, что тот, кто хоть раз попробовал человечинку, уже

не может жить без неё, не может не есть людей, становится людоедом.

Считаю что это ложь, самые настоящие враки. Верьте мне, Фёдор

Лексеич, я-то знаю, что говорю. Тот барашек, которого мы на берегу

вместе с вами сегодня «умяли», поверьте, в тысячу раз вкуснее. Чего

– 394 –

вы весь съёжились? Вы не бойтесь меня, не стану я вас есть. Я теперь

совсем другой, давно уже другой. Вот странно, Фёдор Лексеич, всю

свою жизнь я таился, скрывался, а вам вот открылся. Так бы и пред

всеми открыться, всем объяснить. А, впрочем, зачем? Ведь от того,

что я пред вами сознался, всё рассказал, мне легче не стало. Почему

это так? Не знаете? Я знаю. Знаю, но вам не скажу. Скажу только, по-

чему всенародно не откроюсь. Потому что не принято у нас всенарод-

но в мерзостях своих сознаваться. Ты можешь быть самым последним

мерзавцем, но не афишируй ты этого и будешь слыть приличным че-

ловеком, что я всю жизнь с успехом делал, делаю и буду делать. Ма-

рина говорила, что вы сны какие-то особенные видите. Я тоже, пред-

ставьте, кое-что вижу. Хотите, расскажу?

И, боясь, того, что Фёдор откажется, Ватракшин немедленно

приступил к изложению снов.

– Действия в снах всегда происходят в одном и том же городе,

очень похожем, с первого взгляда, на наши, но имеющем свои отли-

чительные особенности, которых напрочь лишены последние. Как бы

вам это понятнее объяснить. Там нет листвы, травы, животных, птиц,

детей. Даже женщин нет. Ну, то есть, какие-то особи женского пола

попадаются, но их женщинами даже с большой натяжкой невозможно

назвать. Нет в этом городе никакой красоты. Нет ни малейшей при-

влекательности. Всё лишено духа жизни. Нет ничего, на что бы взгля-

нув, не захотелось плюнуть. А движение по улицам такое. На боль-

шой скорости несутся машины, а если надо перейти на другую сторо-

ну, то перебегай, светофоров нет, как нет и переходов. Горожане при-

думали своеобразный способ перейти дорогу. У самой кромки скап-

ливается народ и те, что стоят сзади, выталкивают на дорогу тех, кто

стоит впереди. Эти несчастные, шесть, семь человек, вылетают на ав-

тостраду, их тут же всех сбивают и давят, а те, кто их вытолкнул,

пользуясь пробкой, успевают перебежать. Во-первых, то, что на твоих

глазах людей сбивают - одно это страшно и противно, но представьте,

что после того, как я всё это увидел и пережил, на меня свалилась но-

вая напасть. Из машины, сбившей человека, вылез жлобяра и сказал,

что во всем виноват я, и не просто сказал, но и погнался за мной. А я,

конечно, от него побежал, ибо этот город, где все сошли с ума. Где

ломают все, но ничего не строят, где стоит такая матерщина, что про-

– 395 –

стое, обычное слово кажется уже чем-то диковинным. Итак, за мной

гонятся, а я убегаю. Улепётываю изо всех сил, но оторваться не полу-

чается. Не могу убежать. Бегу в гору и слышу за спиной постоянное

сопение, постоянный говорок: «Не убежишь, поймаю, пойдешь в

тюрьму. Из-за тебя столько людей сбил!». Слыхали? Не он виноват,

не те, кто несчастных пихнул под колеса, а я, видите ли, который сто-

ял в стороне. Бегу, в себе всю эту несправедливость переживаю, по-