ЛЮБЛЮ

Они, угольки дубовые, когда горят, не потрескивают, а позванивают,

звон в камине стоит. Словно не деревом, а хрусталём топишь. Так что

приезжайте ко мне зимой, хрустальными дровами камин натопим, бу-

дет у нас огонь со звоном. Под эту музыку коньячку выпьем, погово-

рим и с Лукерьей в «лото» сыграем. Кстати, Лукерья, где твоё «лото»?

Неси-ка сюда, голубушка.

Как оказалось, «лото» Лукерья давно держала в руках, видимо,

желание Ватракшина поиграть не было экспромтом. Своей поспешно-

стью служанка чуть было не смутила хозяина, но Илья Сельверстович

тут же нашёлся.

– Ты умеешь мысли читать, надо тебя бояться. Ну, чего ты? Са-

дись, давай, раскладывай.

Он пододвинул ей стул. Лукерья робко на него села, но играла

бойко. Раскрасневшись, войдя во вкус, она никому не оставила шан-

сов. Фёдор ни разу не выиграл, дважды Марина, один раз Ватракшин.

Лукерье везло постоянно. Проиграв последнюю копейку, Фёдор ска-

зал, что устал.

– Да, действительно, время позднее, – согласился Ватракшин,

глядя на Фёдора и догадываясь об истинных причинах такого заявле-

ния. – Идите спать, Фёдор Лексеич. Вам постелено на третьем этаже.

«Это где же? На чердаке, что ли?», – думал Фёдор, поднимаясь

по узкой деревянной лестнице.

И оказался прав.

– 391 –

Комната, в которую служанка его привела, действительно была

на чердаке. Большая, вполне благоустроенная, если не считать трёх

труб, пронизывавших её насквозь. Комната была заставлена узкими,

сетчатыми, одноместными койками, две из которых были застелены.

– Выбирайте любую, – любезно предложила служанка и без-

звучно стала спускаться вниз.

Фёдор осмотрелся, нашёл у стены кучу грязного постельного

белья, приготовленного, видимо, к стирке, и три простых, деревянных

табурета, один из которых взял.

Раздевшись и аккуратно сложив одежду на табурете, Фёдор на-

правился к выключателю. Но не дошёл до него. В комнату вошла Ма-

рина и, сказав, что выключит свет сама, заторопилась раздеваться.

Раздевшись донага, она, не выключая свет, легла в таком виде

поверх одеяла. Заметивший эти фокусы и отвернувшийся Фёдор, по-

лежав при свете несколько минут, встал и пошёл к выключателю. Ма-

рина лежала на спине и разглядывала свой маникюр.

Фёдор вспомнил слова Вадима о Ватракшине: «он вдовец и име-

ет моральное право на развратную жизнь», рассказ самой Письмар:

«Илья Сельверстович, конечно, порочный человек, но его надо про-

стить» и впервые серьёзно подумал о том, что, возможно, и в самом

деле, она является любовницей хозяина дачи.

Не валяйся она голышом, ему и в голову не пришла бы такая

мысль, а теперь, даже если всё было и не так, в это верилось.

Выключив свет, возвращаясь к своей койке, Фёдор спросил:

– Ты чего это вздумала, стриптиз показывать? Илья тебя об этом

попросил?

– Жарко, – ответила Марина.

Не успел Фёдор лечь в постель и повернуться на бочок, как

дверь в комнату открылась и с подсвечником в руке, появился Ват-

ракшин. Он был одет в широкий, длинный шёлковый халат красного

цвета и в чёрную пилотку офицеров-подводников. Свет в комнате

включать не стал.

«Неужели, правда? Неужели решили при мне, в этой подсобке?

Марселя из меня хотят сделать, но я им не Костя», – мелькали мысли

в голове у Фёдора.

– 392 –

Но он ошибся. Илья Сельверстович подошёл к его койке и, на-

звав его по фамилии, что само по себе прозвучало странно, если не

сказать дико, спросил:

– Не спите?

Фёдор повернулся.

– Сделайте одолжение, долго не задержу. На два слова.

Фёдор встал и направился к выходу, не одеваясь.

– Э, нет! Пожалуйста, оденьтесь, – попросил Ватракшин и, по-

дождав пока Фёдор надел на себя брюки и рубашку, пошёл вперёд,

освещая дорогу и указывая путь.

Пришли в комнату, в которой все три стены были заняты книж-

ными полками, на столе, стоявшем у окна, стояла начатая бутылка

коньяка. Только тут Фёдор почувствовал, что от Ильи Сельверстовича

сильно пахнет спиртным.

– Садитесь вон туда, на то кресло. Если хотите, наливайте, пей-

те, – сказал Ватракшин и призадумался.

Фёдор сел в кресло и посмотрел на хозяина кабинета. Тот, судя

по его внутреннему напряжению, сам садиться не собирался, а скорее,

расположен был стоять или ходить.

– Чему вы улыбаетесь? – Спросил вдруг Ватракшин у Фёдора,

перехватив его взгляд, устремлённый на пилотку. – Это память моя, –

пояснил он. – Сам я из Ленинграда. Не из Питера, как иные говорят и

не из Санкт–Петербурга. Из Ленинграда, который, говоря по-вашему,

был, есть и будет Ленинградом. Вы, Фёдор Лексеич, болели дистро-

фией? А кости рыбные месяцами сосали? Вот. А мне пришлось пере-

нести и то, и другое, и ещё много кое-чего, о чём не то что рассказы-

вать, но и вспоминать страшно. Моряки меня спасли от голодной

смерти, вот в память о них пилотку и ношу. Много всякого было в

жизни, много чего испытал, но, знаете, изо всех сколько-нибудь силь-

ных потрясений мог бы выделить только два. Ну, на первом месте,

конечно, блокада, об этом не стоит, думаю, даже и говорить, но вот о

другом, о втором своём потрясении, я хотел бы поговорить с вами

подробно. Я испытал его совсем недавно, при чтении одной книги.

Автор в ней среди прочего, очень занимательного, описывает Ад, ка-