ЛЮБЛЮ

ношения со Степаном, как две капли воды походили на сцену, о кото-

рой сейчас рассказала. Я жила с ним и смотрела на него, как предан-

ная собачонка. А он то и дело вертел перед носом блином, манил, об-

манывал, а я всё ждала, надеялась, думала, хотя бы кусочек, но он...

Он ни кусочка от своего блина мне не отломил.

Я Степана очень любила, первый месяц после свадьбы про-

мелькнул, как один день. Да, и те восемь месяцев, до армии, слишком

быстро кончились. Он был тогда лёгкий, свежий, живой, то, как ребё-

нок наивен, то вдруг слишком уж рассудителен и умён. Я порой за

ним даже записывала. Ну, то есть, слова его, то, что сказал. Я не ходи-

ла, а летала, так было хорошо. Мы перед его армией от счастья с ума

оба сошли. Нам нужно было бы умереть тогда, вдвоём умереть, пото-

му, что лучше уже не будет. Впрочем, это всё глупости. С ума, гово-

рю, сошли. После любовных объятий, ночью, часа в три, садились за

рояль, играли в четыре руки, пели, хохотали, носились по квартире,

как угорелые. Откупорим шампанское, смеёмся, кричим в открытое

окно, на всю Москву: «Люди, не спите». Да, за те восемь месяцев сча-

стья я заплатила дорогой ценой, и до сих пор плач'y. А потом его за-

брали в армию и началось. Стал писать какие-то холодные письма, а

вернулся, так и вовсе чужим. Стал каким-то дерганным, нервным,

появилась в нём подозрительность. Стал ревновать буквально ко всем,

а сам при этом, не забывал на каждую встречную юбку поглядывать.

И это при мне, на меня никакого внимания не обращая. Как будто ме-

ня и не было рядом, как будто всё это нормально. Я тогда уже поняла,

что это – всё. Пришёл конец нашей семейной жизни. Стала плакать

белугой по ночам. Он спросит – чего плачу? Ну, а что я могла отве-

тить? Что тут скажешь? Он же стал думать, что я ему изменяю, а пла-

чу от того, что совесть нечиста и меня на супружеском ложе терзают

угрызения нечистой этой совести.

– Надо было правду сказать. Объяснить всё, как есть.

– 407 –

– Федя, думаешь, я не говорила? Говорила. Только я же видела,

что он не верит, даже не слушает. Он хотел думать, что я ему изме-

няю, а больше и знать ничего не желал. Уж кто-кто, а я его знаю. Так

он ничего не говорил, не обвинял, только думал всё об этом. Думал и

молчал, страшно было смотреть. Ну, представь себе моё положение.

Оправдываться в тысячный раз, зная, что он оправдания эти не слуша-

ет? Ох, сколько слёз я тогда выплакала, сколько передумала всего. Так

намучалась, что теперь кажется, – сил бы не хватило всё это заново

пережить. Врагу лютому того не пожелаю, что я пережила. Да, и чего

от тебя-то скрывать. Несмотря на все слёзы свои, несмотря на то, что

он сплетне поверил, я всё ещё надеюсь на какое-то чудо и жду его.

Ведь ты же знаешь, мы с ним официально не разведены и не разрыва-

ли, так как оно иной раз бывает, что уже ничем не склеить. Он просто

ушёл от меня, вот и всё. И я не была бы женщиной, если бы не верила

в то, что он однажды так же просто ко мне вернётся.

А сплетня, о которой Марина упоминала, была следующая. Со-

курсник Степана, заметив Марину в городе, подвёз её на машине к

институту. После чего распустил слух, что она, во время поездки, ста-

ла его любовницей. Сболтнул, и тотчас признался, что всё это только

мечта, его выдумка. Но слово не воробей. Степан сокурсника поколо-

тил, жене сказал, что сказанному не поверил, но ей поставил в вину

то, что села в чужую машину. Подразумевалось: если согласилась

сесть, могла и изменить. Все доводы жены, что тот же сокурсник не

раз подвозил их и находился на положении хорошего знакомого, суп-

ругом не брались в расчет. Марина решила, что Степан всё же сплетне

поверил.

– Да, – заговорил Фёдор, обращаясь более к себе, нежели к со-

беседнице. – И ты, и Степан оба красивые, замечательные люди. И как

при этом мучаетесь. И чего, казалось бы, не жить счастливо? Или и

впрямь красота лишь для мучений даётся?

– 408 –

*

*

*

Степан проснулся рано утром с сухими, как у больного челове-

ка, глазами. Нехотя встав, походив, поохав, с трудом привыкая к про-

буждению, он, не умываясь, прошёл на кухню. На кухне он долго, с

каким-то особенным интересом, следил за тем, как на тонких стенках

стакана, то появлялась, то исчезала испарина от горячей заварки. Кон-

чилось наблюдение тем, что он, вспомнив об одном вчерашнем наме-

рении, сорвался с места и кинулся в ванную.

Через полчаса, умывшийся и побрившийся, одетый как жених, в

чёрный костюм, белую рубашку, галстук и мягкие туфли со скрипом,

Степан отправился в Храм. Поехал в единственный ему известный,

располагавшийся на станции метро Бауманская.

При входе на него налетели просящие милостыню. Он достал из

кармана мелочь и раздал, кому сколько досталось. Последней не дос-

талось, и тогда он дал ей рубль, за которым забирался в карман особо.

Заметив это, стоявшая рядом женщина, последняя из тех, кому доста-

лась мелочь, схватила Степана за рукав и пристыдила.

– Что ж ты меня обидел? – Сказала она. – Ей рупь, а мне всего

двугривенный!

Ничего ей на это не ответив, Степан достал бумажник и дал

пристыдившей его десять рублей.

Войдя в Храм, он увидел там большое скопление народа, шла

служба, было необыкновенно красиво.