ЛЮБЛЮ

че?». Смотрю, спокоен напарник, без притворства спокоен. Заметь я,

что он только притворяется, а на деле трусит, ни секунды не медля,

всю обойму бы выпустил. А у меня в душе такие бури и муки! И, руки

так ходят ходуном, словно за них взялся кто-то невидимый и трясёт

их, что есть мочи. А время идёт, неумолимо идёт, уходит, а стихи я не

знаю и знаю, что всё это не шутка. И, кажется, что уже готов на пре-

ступление, совершенно готов, а вместе с тем прекрасно понимаю, что

я не в силах этого сделать и всё это так стыдно, так гадко, так мучи-

тельно! И это у всех на глазах, и длится долго, со всеми мельчайшими

подробностями переживания, и нет исхода, нет, конца. Некуда спря-

таться, кругом одно сплошное мучение. Вот такие сны снятся, Фёдор

Лексеич. И просыпаясь после снов таких, я всегда себе представлял,

что так вот должно быть только в Аду. И ведь великое множество

этих страхов мне снилось, и я почти не сомневаюсь, что это так оно и

будет там, - он показал пальцем на пол, - и даже гораздо страшнее. Я,

знаете, для того, чтобы не видеть этих снов, одну ночь сплю, а две

следующие за нею бодрствую. А прибавь сюда то, что попавший в Ад

не имеет надежды оттуда выбраться. Так это что ж? Так это, вообще,

можно с ума сойти! Вот почему прочитав эту книгу, я, как вам уже и

– 400 –

докладывал, испытал настоящее потрясение. Ведь попы как говорят:

«Оставь надежды всяк туда попавший. Бесы тоже веруют, трепещут,

но не имеют надежды получить спасение!». Не имеют надежды! Ка-

ково? Я их слушал, в споры не вступал, но всегда при этом возмущал-

ся. Как же это, думаю, так? Что же это за Бог такой, который учит лю-

бить ненавидящих тебя и при этом, одновременно, кого-то надежд

лишает? Не увязывалось всё это в моём мозгу в один узел. Не верил я,

что он может надежд лишать. Не верил! И вот мне поддержка – эта

книга. Не поверите, но я как прочитал о том, что даже последний зло-

дей и тот имеет право на надежду и, в конце концов, тоже будет спа-

сён, я, поверите иль нет, подобно праведникам, уже на земле испытал

наслаждение мира небесного. Человек, не лишённый надежды, всё

может стерпеть, всё вынести. Как люди живут с любовью без счастья,

так и с надеждой можно без любви прожить. Надежда – это такой цве-

ток, который никогда не вянет. Это не мои слова, просто к месту

вспомнились. По его книге, насколько я понял, грешникам очиститься

и оправдаться помогут праведники. Каждый, всяк своего, то есть сво-

их грешников доставать станет. Да, так написано, и я ему, милому, ве-

рю. И, сразу же прошу вас дать вперёд слово, что достанете меня из

пекла. Если, конечно, в праведниках удержитесь, в нашем грязном

мирке. Вы, Фёдор Лексеич, будете надо мной смеяться, но поверьте,

что только из-за этого я вас к себе и пригласил. И только поэтому так

длинно и так подробно рассказывал вам про свои ужасы. Подождите,

не уходите, Фёдор Лексеич, не знаю почему, но мне сегодня ужасно

хочется говорить, я вижу, что вам не терпится, но послушайте меня,

сделайте милость, это вам, как человеку пишущему, должно быть ин-

тересно. Всё же в вашу копилку пойдёт, всё потом переработаете, из-

мените фамилию, наклеите мне бороду, лысину и пойдёт у вас Илья

Сельверстович по страницам гулять каким-нибудь Папироскиным или

Сигареткиным. Я недолго, не бойтесь.

Илья Сельверстович налил себе полстакана коньяка, выпил его,

не морщась, и с новыми силами заговорил:

– Прежде всего, хочу сказать, что женился я не по любви.

У тестя моего, знаменитого Александра Сергеича, было две дочери,

Елизавета и Нина. Жену мою, если не забыли, звали Ниной, младшая

она была, а влюблён-то по- настоящему я был в старшую, в Елизавету.

– 401 –

О! Если хотите знать, это была настоящая русская душа, способная на

жертву, способная пожертвовать собой. Я уже состоял в близости с

Ниной, а Лизу всё не знал, ни разу не видел, она у тётки жила.

И вдруг, неожиданно, как радуга после дождя, появилась она, Лизаве-

та. Вот здесь, на даче, тут другой дом стоял, чёрный, бревенчатый, всё

было другое. Здесь увидел её впервые. Было лето, июль месяц, она

вошла с распущенными волосами, с огромным букетом полевых цве-

тов и молчала. Она всё время молчала. Мы с ней никогда ни о чём не

говорили. Молча смотрим друг другу в глаза и всё понимаем. Мы с

ней любили друг друга. В воскресенье, помню, я приехал сюда, было

шумно, кругом ходили гости, много гостей, я от Нины ушёл, спрятал-

ся и в сад. А там – она с щенками. Дети соседские принесли трёх пу-

шистых, маленьких щенков, вот она и играла с ними. Смеялась, глядя

на то, как щенки неловко ступая, толкали друг друга, и очень легко со

мной заговорила, словно мы только тем и занимались, что беседовали.

О какой-то глупости говорили, не помню уже о чём, помню, она

спрашивала – я отвечал, щенка при этом гладил, а сам всё старался

коснуться её руки. А потом, знаете, так осмелел, что взял её руку,

поднёс к губам и стал откровенным образом целовать. Целую, – смот-

рю, позволяет. Я тогда руку её повернул, стал целовать в ладошку, а

она её, что бы вы думали, стала к губам моим прижимать, давала по-

нять, что приятен ей мой поцелуй. Сделал попытку поцеловать в губы,

уклонилась, не разрешила. По голове меня гладила, а через месяц в