ЛЮБЛЮ

бит. Так что опасаться вам за Ватракшина нечего. Постойте. Мне

только что в голову пришла гениальная мысль. Знаете, а хорошо бы

нам с вами теперь же, не откладывая на потом, взять и разбить друг

другу морды? В кровь разбить, чтобы сопли кровавые по стенам лете-

ли, чтобы глаза разбухли от синяков и подтёков, да закрылись бы во-

все. Разбить друг другу морды, а затем сойтись, обняться и прими-

риться. А? Хе-хе! Как? Хе-хе! Хорошо придумано? Да, хорошо бы

так, ведь иначе никак нельзя. Ну, идите, идите. Подсвечник я вам не

– 404 –

дам и подсвечивать вам не пойду, дорогу найдёте и в темноте. Не

удивляйтесь, если найдёте в своей постели Марину. Это я её просил

стриптиз вам показать, как вы, со свойственной вам проницательно-

стью, это правильно и подметили. Для сновидений хороших, так ска-

зать. Хе-хе. Простите мне это, а Марине передайте, что она тварь, что

я её насквозь вижу, знаю, что она со мной только из-за славы и денег,

и поэтому ничего не получит. Ну, идите, идите. Идите же. Не бойтесь,

не зарежу я себя. Хотите, ножичек заберите с собой, если вам так спо-

койнее будет. Вот, возьмите.

Ватракшин стал складывать ножичек и протягивать его Фёдору.

Фёдор ножичек взял, положил его на стол и, встав с кресла, направил-

ся к выходу. Он хотел выйти, открыл дверь, но выйти не удалось.

Прямо перед собой увидел Ядвигу, дочь Ильи Сельверстовича, кото-

рая, судя по её виду, давно стояла за дверью и всё слышала.

Бледная, заплаканная, с дрожащими, в кровь искусанными гу-

бами и с распухшими от слёз красными веками она, не видя того, кто

открыл дверь, но чувствуя, что дверь открыта, сделала несколько не-

твёрдых шагов и лишилась чувств.

Фёдор и Илья Сельверстович, почти одновременно, с двух сто-

рон, обхватили её бесчувственное тело и попытались удержать его в

вертикальном положении. Но из этого у них ничего не вышло. Ядвига,

выскользнув, оказалась на полу. Фёдор нагнулся и взял её на руки.

– Сюда, сюда, – кричал Ватракшин, весь побледневший.

До смерти напуганный, он бежал по коридору впереди, загляды-

вал во все комнаты, включал свет, где нужно и не нужно.

– Что ж это с ней? Никогда такого не было. Не умерла же она.

Что ж это? – Бормотал он, как помешанный.

Войдя вслед за Ватракшиным в комнату Ядвиги и положив её на

кровать, Фёдор пошёл за служанкой. Когда он с ней вернулся, то Яд-

вига уже пришла в себя, и, сидя на краю кровати, тихо, с упрёком в

глазах, что-то шептала отцу, стоявшему перед ней на коленях.

Перебивая её, говоря громко с явно выраженным притворством

в голосе, Илья Сельверстович оправдывался.

– Ядя моя, Ясочка! – Говорил он. – Да, разве это может быть

правдой? Всё это я выдумал! Клянусь тебе всем святым! Клянусь на-

шей мамой покойной! Здоровьем своим клянусь! Всё это я придумал,

– 405 –

чтобы Фёдора Лексеича позлить. Вот и Фёдор Лексеич тебе подтвер-

дит. Мы с ним даже подраться хотели, из-за того, что я вру. Лгун твой

папка. Ну, что теперь с ним поделаешь, жить не может без того, чтобы

не соврать, не позлить. Кто ж знал, что ты не в городе, что ты всё

слышишь.

Оставив Ватракшиных со служанкой, Фёдор поднялся на третий

этаж, к своей койке. Убедившись, на ощупь, что в ней никого нет, он

сел на её край и стал смотреть в окно.

Окно, довольно-таки большое, выходило на запад, на тот далё-

кий, синий лес за рекой, которого из окна, конечно, не было видно, и

который стал теперь, должно быть, чёрным, как стали чёрными вер-

хушки сосен-великанов, отчетливо выделявшиеся на приятном, ла-

зурном фоне неба.

Любуясь видом из окна, Федор стал расстегивать пуговицы

на рубашке.

– Федя, – вдруг услышал он за своей спиной взволнованный го-

лос Марины. – С тобой можно поговорить?

Федор вздрогнул и судорожно стал застегивать уже расстегну-

тые им пуговицы. Он застегнулся наглухо, под самый воротник, и

только после этого повернулся. Стоящая у его койки Марина была

одета, и в ее намерениях ничего предосудительного не было.

– Садись, – сказал он, указывая ей на табурет, стоящий рядом

с койкой.

Он ожидал, что она, прежде всего, извинится, а затем заговорит

о Ватракшине, о своих взаимоотношениях с ним, но ошибся. Марина

прощения просить не стала, вела себя так, будто безобразной сцены

раздевания не было, а заговорила она о Степане. И заговорила так,

словно уже говорила с Фёдором о нём тысячу раз, говорила и сегодня,

сейчас, минуту назад, как будто их просто прервали. Стала рассказы-

вать о том, о чём до прихода Фёдора, должно быть, думала и чем не-

пременно, вдруг, решила с ним поделиться.

– Я всегда была готова к разлуке, – говорила она. – Но когда это

случилось, когда Степан мне сказал: «Давай, не будем жить вместе»,

– я не выдержала, заплакала прямо при нём. Я при нём никогда не

плакала, а тут нервы не выдержали. Знаешь, я однажды наблюдала за-

нимательную картину. Девочка перед собачьим носом крутила масле-

– 406 –

ным блином. И надо было видеть собачью мордочку в этот момент,

мордашку, сияющую от счастья, не верящую глазам своим. Собака

всем своим видом говорила: «Я знаю, что мне это не положено, не

смею и рассчитывать, не обижусь, если ничего не дадут. Но если да-

дут, пусть это будет даже крохотный кусочек, то счастливее меня на

земле никого не будет». Вот и вся наша семейная жизнь, все наши от-